Забракованные

— Когда они достигнут совершеннолетия, я как раз стану совсем старый и дряхлый, и они всей этой оравой будут носить меня на руках.

Амелия ничего не могла с собой поделать — рассмеялась.

— Ну вот видите, — съязвил Рэймер. — Сами сказали, и самой же смешно.

— Я такого не говорила! — все еще давясь смехом, возмутилась Мэл.

Он бросил на нее такой взгляд: «Ну-ну, я так и понял». И Амелия отвернулась к окну, чтобы наконец просмеяться и вести себя как подобает леди.

— Почему вы запрещаете себе смеяться? — тут же прилетел ей в спину вопрос.

И смех и правда словно ветром сдуло. Позвоночник задеревенел.

Амелия медленно повернулась. Монтегрейн в своей излюбленной и порой ужасно раздражающей манере смотрел на нее в упор.

Сперва хотела сказать, что ему показалось. Потом — что он выдумывает и наговаривает.

В итоге сказала правду:

— Это некрасиво. Леди должна вести себя достойно, а не хохотать, как крестьянка.

Темные брови супруга поехали на лоб, будто собираясь встретиться со светлыми теперь волосами.

— Вы сейчас серьезно? — спросил он осторожно, так, как говорят или с очень маленькими детьми, или с умалишенными. Амелия дернула плечом — какие уж тут манеры? — Серьезно, — вынес вердикт Монтегрейн с таким видом, будто она только что призналась ему в чем-то невероятном, например, в том, что у нее три ноги и все правые, с коленями не в ту сторону.

Что за мысли, в самом-то деле? Мэл крепко сжала губы. Это все снотворные травки, после стольких лет лишившие ее ночных кошмаров. И теперь, развеселившись раз, она никак не может взять себя в руки и не то что вести себя — думать серьезно не способна.

— Это красиво. — Голос спутника заставил ее вздрогнуть, и Амелия, не понимая, к чему относилась последняя реплика, подняла на него глаза. — Это красиво, — повторил Монтегрейн, смотря на нее в упор и не думая брать свои слова обратно. — Вы становитесь красивой, когда смеетесь. Живой.

Это было подобно пощечине, выбившей из легких весь воздух. Амелия задохнулась, прямо-таки захлебнулась должными сорваться с ее языка возражениями.

Она отвернулась к окну со своей стороны с такой скоростью, будто ее и правда ударили. Причем плетью.

Скрип рессор на особо неровном участке дороги. Окрик Оливера на лошадь, зазевавшуюся на встречный транспорт — стонущую, словно собирающуюся в следующий момент развалиться телегу… А внутри, в тесном пространстве их экипажа — тишина, такая оглушающая, что от нее закладывает уши.