Добро пожаловать в СУРОК

— Мы с ней в библиотеке познакомились, — наконец, продолжает Любимов, а голос становится тише, будто мы тут два заговорщика. Вернее, три — как же Артемида? Олень, так и быть, не в счет. — Она мне говорила, как счастлива, что попала сюда, как хочет учиться и все уметь…

— И? — спрашиваю глухо, когда пауза затягивается. Пинаю олененка в копыто, гадая, из камня эти статуи или все же из гипса. Холодно, блин.

— И уехала вдруг. Говорят, никому ничего не сказала, а сама пошла к директору и выбрала вариант: «затирка мозгов и домой».

— Бывает, — откликаюсь.

Ну выбрала и выбрала. Я вот тоже иногда думаю. Было бы к кому возвращаться, наверное, тоже бы чухнула. Вернее, не поехала бы сюда изначально. А перспектива вернуться сейчас домой, где уже не будет бабушки, пока что меня не привлекает. Знаю-знаю, фаза отрицания не выход, но не могу и все.

— Она хотела учиться, ты что, меня не слышишь? — Руслан подается ко мне, и меня обдает его ядерным амбрэ. Морщусь, благо в темноте это можно делать незаметно. — Как так? Говорит, что сбылись ее самые смелые мечты, и через день — гоу хоум?

— Бывает, — повторяю, пожимая плечами, хоть и не особо рассчитываю на то, что собеседник увидит мой жест (на мне-то черная куртка).

— Не бывает, — настаивает, с нажимом.

М-да. Не ожидала. Мне казалось, что кому-кому, а Русику тут все нравится. Вон и гречка, и комнаты…

— Чужая душа — потемки, — напоминаю осторожно. Что-то беспокоит меня его настрой. Может, того — к психотерапевту?

— Спроси Станислава Сергеевича, — предлагаю. — Или Шапок… Вольдемаровну, — быстро исправляюсь, пока с моей легкой руки секретарь директора не обзавелась кличкой.

— Спрашивал.

— И?

— И я вдруг чуть не полюбил его больше своей мамы! — отшатываюсь. Может, про психотерапевта была не такая уж плохая идея? — Он на меня воз-дей-ство-вал! Магией.

Нет, они могут, конечно, все: и преподаватели, и директор. И Реутов вон мог мысли почитывать, как газету. Но в данном случае…

— Ты что, думаешь, он ее убил и… Что? Съел?

— Очень смешно, — впервые слышу от Любимова такой убийственно серьезный тон, и мне становится еще неуютнее, чем когда перестает улыбаться Холостов.

— Брось, — говорю серьезно. Внутри холодеет. — Ты хоть Князеву это не сказал?

— Ну… — мнется, — не прям так…

Боже, дай мне сил.