Добро пожаловать в СУРОК

— Но не переживай, всякое случается.

Чувствую благодарность. Редко со мной такое. Неуютно, обидно и в то же время — благодарность. До слез. Держусь.

Отчего-то вспоминаю своего спасителя в кожаной куртке. Тогда я чувствовала примерно то же самое, только еще и рыдала и цеплялась за него, как чумная.

Кошусь на Князева. Мог ли это быть он? Может, у меня на него такая реакция просто? Рост такой, телосложение… Мне показалось, худее, но с уверенностью утверждать не возьмусь. Директор Сурка в моем районе? Может ли такое быть? А с другой стороны, почему бы и нет? Кто ему мешал быть в этот момент в Москве?

Станислав Сергеевич ловит мой взгляд.

— Что-то хочешь спросить? — то ли проницательный такой, то ли соврал про чтение мыслей. Склоняюсь к первому варианту. Читал бы мысли, быстрее бы сообразил, что меня накрывает, и не допустил бы «бадабума».

Киваю.

Он не дожидается, идет к столу, наливает воды из графина. Не обратила внимания, тот остался цел после моей выходки, или тоже склеился по мановению руки директора.

Сажусь на диван, жадно пью. Задаю вопрос только тогда, когда возвращаю пустую тару.

— Станислав Сергеевич, это были вы? В моей квартире в тот день.

Смотрит внимательно. В первое мгновение его лицо изумленно вытягивается, а глаза распахиваются. Потом мгновенно прищуриваются.

— Ты помнишь?

Неужели правда он?

— А не должна? — отвечаю вопросом на вопрос. Получается, в зачистке допустили ошибку, и я не должна была запомнить ни сам факт «уборки», как это и произошло, но и «уборщика».

— Хм-м, — пауза. Жду ответа. — Ладно, раскусила, — отводит взгляд, потирает переносицу. Ему неловко, как и мне. Еще бы, обнимался со своей студенткой, утешал как мог, уверенный, что она не вспомнит. А я — на тебе. — Будь добра, пусть это останется между нами.

Киваю. Я не из болтливых, если он еще не понял.

— А вы можете, — начинаю и обрываюсь, подбирая слова. — Можете рассказать, как все было? Насколько плохо? Что я тогда на самом деле натворила?

Мне очень нужно знать.

— Примерно то же самое, — отвечает Князев, и я понимаю, что откровенные беседы окончены — не расскажет. Он, вообще, явно раздосадован тем, что моя память сберегла то, что не следовало. — Вот что, — я все еще сижу, а мужчина подходит к своему столу, открывает один из ящиков, копается, — поноси-ка пока вот это, — возвращается и вручает мне небольшой прозрачный камень на простой переплетенной веревочке черного цвета.

Беру, кручу в пальцах. Стекляшка.