Добро пожаловать в СУРОК

Меня накрывает. Пол под ногами начинает шататься.

— Лера! — слышу взволнованный окрик, но не могу с собой справиться.

Звон бьющихся стекол, грохот оконных рам, завывающий ветер. Хватаюсь за голову, падаю, колени бьются о белоснежный ковер. Мне кажется, что моя голова сейчас лопнет. Больно.

Шум смолкает так же неожиданно, как и появляется. Кажется, я снова могу дышать. Что и делаю, тяжело, с надрывом, со свистом в легких. Открываю крепко зажмуренные глаза и вижу директора, лицо взволнованное. Он тоже на коленях, на этот раз позабыв о том, что брюки могут измяться.

— Лера, ты меня слышишь? — видимо, спрашивает не в первый раз.

Медленно киваю. В голове звон.

— Слышу, — шепчу. Сил говорить громко нет.

Это же надо — снова «взорваться», да еще и прямо в кабинете директора. Реутов же говорил, что после такого всплеска, как тот, что произошел у меня при виде мертвой бабушки, я не скоро смогу устроить большой бадабум. Хотя и пол вокзала ломать от злости я тогда тоже не должна была.

— Лера, что случилось? — Станислав Сергеевич убирает от меня руки, но с пола пока не встает; заглядывает в глаза.

Что уж теперь? Шмыгаю носом, отвожу взгляд, пялюсь на свои колени, которые непременно бы разбились, не будь напольное покрытие достаточно мягким.

— Помните десять лет назад пассажирский самолет разбился? — заговариваю глухо. — Мои родители решили полететь в отпуск без меня. Подумали, что я уже взрослая и могу остаться с бабушкой.

Директор шумно выдыхает и поднимается. Слежу за ним исподлобья, будто жду, что он меня ударит. Глупо, пока он не сделал мне ничего плохого. Просто в принципе сейчас чувствую себя побитым щенком.

Оконная рама и правда распахнута, мне не показалось. На полу и на столе осколки стекол, с одной рамы жалюзи слетели, на второй держатся на честном слове и перекосились.

… Исчезают прямо на моих глазах. Рамы захлопываются, осколки взлетают в воздух и возвращаются на место. Жалюзи тоже возвращаются. Только без бабочек, белые, матовые, однотонные.

Директор подходит ко мне, протягивает руку; встаю.

— Ничего страшного сейчас не произошло, — заверяет, хотя я ничего и не говорю. Что тут скажешь уже? — Рановато ты восстановилась, — продолжает тихо, словно сам себе.