Яблоневая слобода

– В чём?

– То были не люди, а вражьи прихвостни. Да, давно уже ждали момента, когда можно было дверь в темницу приоткрыть, – монах закивал. – Дождались. Монахи бы ни в жизнь им этого не позволили, сами бы костьми легли.

– И лягут, – пронёсся леденящий шёпоток.

Стоило шепотку утихнуть, как раздался вой. Это выл седой красноармеец, он свалился с лавки на пол и начал отползать к алтарю. Голос изменил ему, и он так и пятился с перекошенным от ужаса лицом и открытым ртом.

Неверов обернулся туда, куда трясущейся рукой указывал седой.

Створка двери, отделяющей притвор, приоткрылась и на пороге обозначилась фигура Щукина. Он стоял, будто поддерживаемый некой силой, которая руководила им, как марионеткой. Голова его запрокинулась, челюсть отвисла, руки болтались плетьми. Тело Щукина накренилось, как мост с подрубленными опорами, и попробовало войти в храм.

Рука Неверова метнулась к кобуре, в следующий миг раздался выстрел. Тело Щукина, получив пулю в лоб, даже не качнулось.

Но стоило его ноге переступить порог и коснуться пола, как отец Никодим взвился с лавки, выпрямившись во весь рост.

– Изыди! – прозвучал трубный возглас монаха. Тело Щукина вылетело из храма, будто по нему выстрелили из пушки. – Он попытается вернуться, – уже тише проговорил монах.

– Но вы же сможете его снова… того, – Неверов сглотнул.

– Если ещё буду в силах, – монах тяжело опустился на скамью. – Ох, не моё это бремя.

– А чьё? – машинально спросил Неверов, всё ещё глядя на дверь, куда вынесло Щукина.

– Твоё, – вздохнул монах.

– Как это – моё? – Неверов наконец смог оторвать взгляд от двери и посмотрел на монаха. – Я должен сражаться с этим… да меня даже не крестили.

– Если бы тебя не крестили, – улыбнулся монах, будто услышал хорошую шутку, – ты бы вылетел вслед за ним. Двоюродная твоя бабка, упокой Господи её душу, втайне от родителей принесла тебя в храм трёх недель от роду. Я-то знаю. Сам тебя крестил. Как сейчас помню: «Крещается раб божий Алексий…»

– Быть не может, – подступил Неверов к монаху.

– Это в тебе враг говорит, Алёшенька. Всю жизнь он тебя смущал, и смутил-таки. Сколько крови-то на твоих руках? Считал ли души тобой загубленные?

Неверов посмотрел на свои ладони. Они и правда оказались покрыты алой жидкостью.

– Что ж теперь делать?

– Кайся. Он милостив. – Монах повернулся и поглядел на иконостас.

Неверов проследил за его взглядом. Под аркой, откуда сняли Царские врата, сидел, уткнувшись лицом в колени, седой красноармеец.