Сбежавшая невеста

— Какой-то он нервный, — произнес манор, кивком головы указывая на спину уходящего мага.

А я сидела и думала над словами Натаниэля. Ведь по большому счёту он был прав, говоря, что мистер Энстон Гоберти не самый лучший человек на свете.

Нет, он не был плохим или ужасным, но и назвать его мужчиной мечты я едва бы могла. И дело было даже не во внешности. Ведь подчас смазливые красавчики, которых я встречала на вечерах, устроенных друзьями тети Мирты, и куда она была вынуждена вывозить меня, демонстрируя свету свою доброту и жертвенность, были настолько глупы и зациклены на себе, что я отдавала предпочтение общению с пусть и невзрачными, на первый взгляд, но интересными по своему внутреннему миру, мужчинами.

К сожалению, мистера Энстона я не могла отнести к последним. Наряду с заурядной внешностью он имел достаточно скупой внутренний мир. Все, что его интересовало, — это счета, приход и расход товара , и прочие рабочие дела. В наши редкие встречи мы преимущественно говорили с ним о погоде и последних новостях.

Но, несмотря на все это, мне стало неприятно. Натаниэль, совершенно не зная мистера Гоберти, обвинял последнего, пытаясь доказать мне, что этот мужчина далёк от идеала. И хотя я и сама это знала, все же сам мистер Энстон был в этом не виноват.

Конечно, гораздо проще было мечтать, представляя, что твоим супругом станет кто-то, больше похожий на Натаниэля, чем на мистера Энстона; кто-то высокий, с широким разворотом плеч, с пронзительным взглядом серо-голубых глаз, которые заглядывали в самую душу и согревали сердце, заставляя его биться чаще.

Такого мужчину несложно было представить стоящим у алтаря, в темном фраке, с лукавой улыбкой на губах и бесятами в красивых глазах... А ещё мечтать, как он будет держать тебя за ладонь во время принесения клятвы, а потом... Потом подхватит на руки и понесёт вперёд, прочь из храма, к прекрасной светлой жизни...

И тут же пришлось себя одернуть, напомнив, что этому мужчине есть кому улыбаться.

Хорошо, что сейчас Натаниэль ушёл, переставая смущать меня своим голым торсом, потому что вопреки здравому смыслу и, к своему стыду, мне так и хотелось вновь дотронуться до загорелой горячей кожи, почувствовать, как под ладонями бьется его сердце, и заглянуть в серое небо его глаз.