Девятая невеста

Мужчина пропустил меня первой в следующую комнату, а я совсем разволновалась и плотнее прижала письмо к груди. Знал бы папенька, что здесь окажусь – попросил бы что-нибудь передать лекарю. Он же так плакал… Так плакал и обнимал меня, когда я наконец-то, спустя пять дней болезни, встала на ноги и пришла в его кабинет, пожаловаться на ветку, которая от ветра постоянно скреблась и стучала в окно спальни. Папенька тогда так сильно благодарил богов, но больше всего королевского лекаря.

Сделав шаг, я оказалась в комнате, что была значительно меньше зала за спиной.

Я впервые увидела его без доспехов, только в простых льняных штанах, отчего даже не сразу признала. Мой телохранитель оказался молодым мужчиной на вид не старше двадцати пяти лет, и все это время под шлемом он прятал пышную кучерявую шевелюру каштанового цвета, что удачно перекликалась с оттенком карих глаз, отчего тот казался глубже, насыщеннее, а взгляд мужчины пронзительнее и… Сейчас в нем читалось удивление с виной:

– Леди Цессара?! – попытался вскочить на кровати телохранитель, но тут же упал на подушку и поднес ладонь к груди, где, наверное, была рана, которой он так и не коснулся, только с хрустом стиснул пальцы в кулак.

– Уф! – кинулась я к телохранителю, чьи щеки налились румянцем, но так и замерла возле него, не зная, что делать, как облегчить его страдания.

– Все хорошо! Со мной все хорошо! – быстро оправдался он и только потом заметил, что я не одна: – Добрый день, господин Арон… – выдавил он с кривой улыбкой и отдернул руку от груди.

Арон же внимательным взглядом окинул белую повязку Уфа, что скрывала половину живота, всю грудь и шею под самый подбородок, и с тяжелым вздохом произнес:

– Скажите, пожалуйста, уважаемый Уф, вам запретили двигаться?

– Да, – нехотя выдавил он.

– Тогда почему вы двигаетесь? – приподнял бровь Арон.

Его голос звучал удивительно спокойно, точно течение реки, но в нем ощущалась непривычная мне жесткость.

– Виноват! – с чувством произнес телохранитель. – Переволновался! – и опять попытался приподняться, но боль дала о себе знать.

– Уф, – выдохнула я с укором, а у самой сердце кровью облилось, когда разглядела гримасу муки, которую попытался тот скрыть. – Где хоть кто-нибудь? – громко поинтересовалась. – Ему же… Ему же больно!

От моего отчаяния, что прозвучало в голосе, у Арона дрогнула бровь.