(Не)алые паруса. Часть 1: Легенда разрушена

Мёртвым не нужны тепло, свет, звуки, а Ассоль умерла несколько минут назад.

Очередная вспышка высветила на пороге комнаты нового посетителя. Но даже это не заставило Ассоль сдвинуться с места. Никто уже не причинит ей вреда более того, что уже был причинён.

Гость торопливо закрыл дверь, замкнул её на засов и крикнул:

— Эй, Ассоль, чего сидишь, как истукан? Лучше зажги какой-нибудь светильник, а то темень непроглядная.

То был старина Эгль, библиотекарь Каперны. Мокрый до нитки, с взвихрёнными седыми волосами вокруг уже начавшей лысеть головы, и тревожным блеском в глазах.

Прежде бы Ассоль порадовалась бы его приходу, выбежала, бросилась на шею, стала бы выспрашивать, уложив голову на грудь, какую ещё историю он припас для неё. А старик хлопал бы её по спине, гладил по волосам и таинственно улыбался. Для неё он всегда припасал самое лучшее.

Но сейчас ей было не до его историй. Вообще не до чего, ей было всё равно.

Недовольно бурча, Эгль кое-как зажёг принесённый с собой фонарь, и осветил комнату.

— Смотрю, братишка Лонгрен опять так тесно встретился с кружкой-подружкой, что уснул, где упал.

— Нет, — глухим голосом отозвалась Ассоль, — он встретился с монстром, и тот забрал его бодрость. Теперь отец обречён на вечный беспробудный сон…

— Поэт из тебя никудышный, — сказал Эгль, подходя, — лучше толково объясни, что произошло. А то сидишь тут в темноте, с глазами как разбитые окна.

— Да, они разбиты. И душа улетела в ночь. Я теперь просто оболочка.

Эгль поставил фонарь на стол и присел на корточки рядом, внимательно осмотрел Ассоль, крутя её в руках, как куклу, и горестно проговорил:

— Кажется, я опоздал, и серый осьминог добрался до тебя?

Ассоль кивнула.

Старик обнял её и прижал к груди.

— Прости, девочка, я должен был явиться раньше, как только услышал, что «осьминоги» в Каперне. Должен был предупредить тебя, защитить. Это я виноват.

Ассоль мотнула головой:

— Не кори себя, я сама зажгла свет для блуждающих в ночи и оставила открытой дверь.

— Ну, так что же? Ты делала это всегда, потому что твоё доброе сердце болело о каждом, кому приходится странствовать в темноту и непогодь. Он не имел права врываться и делать с тобой…

— Он ничего мне не сделал, в том плане, как ты решил. Да, тронул пару раз, но я быстро дала ему отпор. Но то, что он всё же сделал, куда хуже, — и, не сдержавшись, она всё-таки всхлипнула и проговорила, расплываясь в рёве: — Он убил его.