Откупное дитя

Интересно: я ещё по нашу сторону, или уже по другую? Может быть, я и прошу ещё подождать, а на самом деле мой дух уже за гранью, на земле незримых сил…

Может быть, и нельзя теперь вернуться, даже если решусь?

— А откуп? — вспоминаю я и облизываю губы. — Откуп должен быть. Они же придут утром, ведун и староста, придут проверить, что меня забрали! Чтобы они знали, что меня взяли силы, должен быть откуп.

— Ах вот в чём дело, — презрительно бросает птица и переступает с ноги на ногу. — И что же ты откуп хочешь, золотом или серебром?

Я морщу лоб, но не могу вспомнить, чтобы об этом что-то говорили.

Тогда грач засовывает голову под крыло, долго вертит ею там, будто пёрышки чистит, а потом бросает оземь монету. Монета большая — как только под крылом поместилась, — блестящая, красивая. Она лежит вверх профилем короля, и таких королей я не знаю.

— Теперь пойдёшь со мной? — вздыхает грач.

Мне нечего сказать больше и нечем тянуть время. Я цепляюсь за землю пальцами, по ногам мурашки, косички лезут в лицо.

— Пойду, — говорю я.

И мы идём.

Вернее, это я иду, а грач только перелетает с ветки на ветку и ругается.

— Под ноги смотри, — выговаривает он мне. — Ну тетеря! Нос разобьёшь, вот будешь невеста! Левее тут. Вон там светится, видишь?

— Костёр чей-то?

— Мглистый фонарик, дурочка! Побежишь за таким — костей не соберёшь. Тебя вообще учили чему-нибудь или как родилась пустоголовая, так и ходишь?

— Лён вымачивать… а прясть я не умею.

— Что, даже на это ума не хватило? Голову пригни!

— Мне нельзя прясть, — жалобно говорю я.

— А я тебе что говорю? Под ноги смотри!

— Да ни зги ж не видно!

— Ой, тетеря!

Так мы идём через подлесок, и кустарники хватают меня за плечи когтистыми лапами. Ноги исколоты, колени разбиты, рубаха порвана, а грач только и знает, что язвить.

— Далеко ещё? — спрашиваю я, совсем запыхавшись.

— Пришли почти, — милостивится грач.

От этого я сразу шагаю помедленнее.

По правде, я не знаю, что будет тогда. Никто не знает: оттуда, из пасти Отца Волхвов, не возвращаются. Но говорят, будто это хуже, чем простая смерть. Смерть — это словно сон, потому и приходят мёртвые в видениях, а на погосте пахнет баюн-травой. А в чреве Отца Волхвов только чернота и страхи.

— Да ты увязла там что ли? — сердится грач.