Откупное дитя

— Чего трясёшься? — гаркает Чигирь. — Тьфу, девчонка!

— Сам ты… дурак!

— Я, в отличие от тебя, учёный! Я своего первого упыря в десять лет упокоил и не трясся, как банный лист, чтоб ты знала.

— Бе-бе-бе, — бурчу на него я.

У поворота я замедляюсь, шикаю на грача, всматриваюсь. У полуразвалившейся мастерской — то ли холм вырос, то ли…

Холм шевелится, и я сжимаю спицу двумя руками. Не холм это, конечно, а чья-то фигура. В два человеческих роста высотой, бесформенная, кривая, вся будто ворох ветхих тряпок.

Существо рассматривает что-то у себя в руке, а потом оборачивается — и я вижу его глаза.

Два глаза, голубые-голубые. Вытянутые в стороны, совершенно одинаковые, с круглым зрачком. Не очень и большие, но такие яркие, что нельзя их не заметить и не запомнить нельзя.

Несколько мгновений существо смотрит будто прямо на меня. Но на мне заговор, и меня ему видеть невозможно. Тук, тук — это пугано стучит моё сердце, а потом существо отворачивается.

Грач легонько щипает меня за ухо, но я и без него знаю, что делать дальше.

Иду медленно, ступаю тихо, и русалочьи туфельки будто сами собой сжирают звук моих шагов. С каждым биением сердца существо всё ближе, и ещё немного, и ещё чуть-чуть.

Оно стоит у ворот старой мастерской. Высокое, косматое. Тело худое, в драные полотна замотанное, одна нога короче другой, а руки до самой земли: мне видно только правую, на ней шесть пальцев, из них два больших, и каждый из шести кончается крючковатыми жёлтыми ногтями. Голова огромная, почти на треть тела, и на ней — волосы.

Топорщатся, точно проволока, из них ветки торчат, а в глубине копны возится кто-то, будто внутри сплела гнездо птица.

Существо вздыхает, протяжно и с присвистом. Кажется, оно любуется чем-то и никак не может налюбоваться. Я подхожу ещё немного ближе, сжимаю в руке спицу, а слова заговора уже жгут язык, когда существо оборачивается.

— Уходи, — заполошно говорит грач, больше не скрываясь. — Беги отсюда, Нейчутка!

Он снимается с моего плеча, хлопает крыльями, налетает на меня, отталкивает.

Кричит что-то, но я не слушаю и не двигаюсь с места. Что толку бежать, если у неё ноги вдвое длиннее моих?

На огромном лице у неё оскал, а глаз только один, посередине, вместо носа, и с мою голову размером. Глаз светится ярче любой свечи. А в руках она держит зеркало, и в этом зеркале глаз отражается, и оттого кажется, что их два.

— Лихо, — выдыхаю я.

— Здравствуй, — скрипит одноглазое Лихо.