Искупление вины

В диверсионной школе о нем говорили больше, чем о других, и вполне закономерно – он был лучшим по всем дисциплинам, а те, кто идет впереди, всегда на виду. Вот в этом и была проблема. Буквально отовсюду на него сыпались доносы. Ладно бы, они шли от слушателей разведшколы, подобная практика только приветствовалась и в чем-то была обоснована, но на него писали даже проститутки, отмечая, что попадают под влияние его мужского обаяния. Его сила воздействия на людей, включая многоопытных женщин, была просто поразительной.

Такое качество встречается только у самого одаренного разведчика.

Несколько раз командование разведшколы за успешную учебу поощряло Аверьянова разовым талоном в публичный дом. Дважды каким-то невероятным образом он побывал даже в борделе для офицеров. Судя по доносам, что писали о нем сослуживцы, ему там понравилось больше всего.

Солдату, незаконно пробравшемуся в сержантский бордель, обычно давали десять суток ареста. Случалось, что его прямиком отправляли в концлагерь. Что же в таком случае полагается Михаилу Аверьянову? Следует напрямую спросить у него самого, какое же наказание он для себя выбирает?

Майор окликнул дневального и велел, чтобы тот привел к нему Филина.

Было шесть с половиной утра, когда дневальный растолкал Аверьянова:

– Поднимайся, тебя ждут в штабе.

На душе сразу сделалось тревожно.

Михаил поднялся. В казарме было прохладно: через приоткрытые форточки задувал ветер. Следовало бы их захлопнуть да сохранить тепло, но майор велел оставлять их всегда открытыми.

Приходилось терпеть и с головой укрываться тонким байковым одеялом. Двое курсантов, нарушившие запрет и укрывшиеся шинелями, тотчас были отправлены в штрафной лагерь за нарушение дисциплины.

Старательно умывшись, Михаил убрал с лица последние следы недавнего сна и направился в штаб. Под ногами хрустел едва выпавший снег, и свет уличных фонарей, падающий на сугробы, весело искрился.

В штабе было столь же прохладно. По всей видимости, майор Гемприх-Петергоф любил холод.

Подошедший дневальный велел немного подождать, но ожидание затянулось на целый час, и Михаил успел изрядно продрогнуть. А когда в приемной над головой часы с кукушкой пробили восемь утра, дверь неожиданно открылась, и майор, распахнув дверь, произнес:

– Проходите.

Аверьянов поднялся со скамьи и уверенным шагом военного человека прошел в просторный кабинет.

Гемприх-Петергоф был тщательно выбрит, выглядел свежо, впрочем, как и всегда.