Искупление вины

Вытащив из ящика стола фотографию Аверьянова и протягивая ее Гертруде, майор спросил:

– Вам знаком этот человек?

Она взяла снимок, слегка надула полные капризные губки, а потом обиженно проговорила:

– Разве при такой работе, как у меня, всех запомнишь? Хотя нет… Этого я помню. Правда, здесь он немного другой… Усталый, что ли, изнуренный. Почему-то мне он показался особенным.

– Потому что разговаривал на русском?

– Совсем нет. В нашей работе встречаются немцы, которые выучили русский язык, много и прибалтийских немцев… Просто он во время нашей близости все время называл меня Марусей и при этом был со мной очень нежным, будто я действительно была его девушкой.

– И это все?

– Нет, не все… Обычно мужчины рассказывают о своих подругах и женах, о том, как они их любят. Но этот вел себя совсем иначе. Он не жаловался, не рассказывал про свою невесту, а просто все время повторял: «Я к тебе вернусь. И мы опять будем вместе».

– Что он еще говорил? Припомните, меня интересует каждая мелочь, важна каждая деталь.

Перед встречей с Гемприх-Петергофом чиновник из социального министерства предупредил Гертруду, что майор – весьма важный чин в службе безопасности, поэтому она должна быть с ним предельно откровенной и исполнять все, о чем бы он не просил. Девушка была готова ко всему, вот только никак не ожидала такого разговора.

– Говорил, что мечтает вернуться в свой город. И все, что с ним произошло, это испытание, которое он должен с честью выдержать.

– Он ругал немецкий порядок?

– Такого я не припомню, – немного подумав, ответила Гертруда. – Говорил, что был серьезно ранен, что долго лежал в госпитале, что немцы его подлечили, спасли. Хотя однажды обмолвился о том, что лучше бы они этого не делали.

– Понятно… Вот что, Гертруда, если этот человек к вам еще раз зайдет, постарайтесь запомнить все, что он вам расскажет. Слово в слово! Это важно. Вы меня хорошо поняли?

– Да, господин майор. Мне можно идти?

– Вы свободны.

Гертруда поднялась и вышла из кабинета. Когда дверь за ней закрылась, майор углубился в бумаги, лежавшие перед ним на столе.

На каждого из слушателей разведшколы Гемприх-Петергоф заводил персональное досье: подшивал в него личные наблюдения, доносы, разговоры, слухи, вообще все, что было связано с курсантом. Так что за три месяца учебы на каждого из них собиралось по внушительной папке.

Особенно толстой она была у Михаила Аверьянова.