Фартовый чекист

Сидорчук снял с головы фуражку, тщательно вытер изрядно вспотевший лоб и приказал Егорову:

– Дуй теперь под горку, вон туда, правее, где березки. Въедешь на улицу, я скажу, у какого дома остановиться.

Егоров кивнул и молча направил автомобиль к городским окраинам. Пассажиры с любопытством рассматривали незнакомое местечко сквозь запыленные стекла. Кривые улочки разбегались во все стороны. Сады буйно цвели и уже начинали осыпаться. Пожарная каланча выглядывала из-за крыш. Тихие стены полуразрушенного монастыря, церковные купола без крестов, пышные кроны берез и рябин, растущих возле каждого домика.

Воздух над городом в лучах заходящего солнца пылал червонным золотом.

Картина представлялась совершенно мирной, даже благостной. Поверить, что каких-то два-три года назад по этим местам прокатилась война и что кипели здесь тогда нешуточные страсти, было сложно. Но ничего другого не оставалось. Ведь московский курьер не обнаружил в городке даже следов Постнова.

Автомобиль медленно катился по смутно знакомой улице.

Сидорчук вспоминал, какая была скверная погода, когда он появился здесь в первый раз. Он не забыл грязь и сырость, печальные облетевшие березы, небо, затянутое мрачными тучами. На этот раз все выглядело куда веселее, вот только радости на душе Сидорчука не было и в помине.

– Вот здесь, – сказал он шоферу, всматриваясь в тускло отсвечивающие окна дома. – Да, тут он и жил. Снимал квартиру.

Егоров затормозил. Все повернули головы и стали рассматривать дом.

Без команды старшего никто не осмеливался выходить из машины.

– Однако не сказал бы, что здесь слишком оживленно! – хмыкнул Ганичкин, переводя взгляд на другие дома и рассматривая перспективу улочки. – Такое впечатление, что все добропорядочные обыватели уже отправились в объятья Морфея.

– Взяли мы как-то раз в Туле связного, – сухо поведал Сидорчук. – На белогвардейское подполье работал. Так у него кроме оружия кокаин нашли и морфий. Без дряни этой он и дышать уже не мог.

– Прошу прощения, – деликатно сказал Ганичкин. – Ничего плохого в данном случае я не имел в виду. Морфей – это такой древний бог сна и сновидений, с вашего позволения. В объятия Морфея означает отправиться спать. Так я в том смысле, что все уже легли…

Сидорчук испытывал досаду от собственной неловкости, но не пожелал молча выслушивать объяснения этого господина.

– А с религией мы тоже боремся, – немного невпопад, но грозно сказал он.