Грехи наши тяжкие (сборник)

Впоследствии оба столба рассмотрены были в подробностях, но двух одинаковых фрагментов, клянусь вам, так и не нашлось. Серый ящеричный узор на гладком тёмно-розовом фоне смотрелся дьявольски эффектно.

Но главное, конечно, сами ворота. Или воротное полотнище, как говаривали в старину. От одной опоры до другой расплеснулось сплошное металлическое кружево, и такое ощущение, будто не сковано оно и не сварено, а отлито целиком, причём каждый его изгиб опять-таки не повторён ни разу.

Сказать, что я был поражён, – ничего не сказать.

– Почему не спросишь, как открыть? – послышался исполненный самодовольства голос Бори.

Действительно, металлическое плетение казалось вполне себе монолитным, и стыка между створками не наблюдалось.

– Как?.. – выдохнул я.

– Ближе подойди.

Я подошёл.

– Руку приложи.

В центре композиции наподобие паука в паутине располагался плоский, чуть выпуклый слиток размером с ладонь.

– Никто не откроет, – заверил Боря. – Только ты.

В ответ на робкое моё рукоприкладство створки и впрямь разомкнулись.

Разведя обе воротины (открывались внутрь), я обнаружил за ними прежнее сооружение из позеленевшего от дождей штакетника, просевшее на ржавых петлях. Собственно, оно и раньше хорошо просматривалось сквозь кружевное литьё, но Борин шедевр настолько приковывал взгляд, что всё прочее просто выпадало из поля зрения.

– А говорил, только из моего материала…

– Только из твоего, – подтвердил он. – Еле хватило. Пойди за дом, посмотри, если не веришь. Всё переплавил, ничего не осталось.

Небо тем временем бледнело, восток розовел. Недоверчивыми пальцами трогал я прохладный металл. Невозможно было представить, что ещё вчера он, сваленный как попало, ржавел на задворках.

– А знаешь, – задумчиво молвил Боря, – мне тоже нравится. Может быть, это лучшее из того, что я построил…

До меня наконец дошло, что он говорит без акцента. Похолодев, я повернулся к собеседнику. Нет, внешне Боря остался прежним, и всё же передо мной стоял совершенно другой человек: с закоптело-смуглого лица исчезла вечная озабоченность, изменились и осанка, и взгляд.

Актёр вышел из образа.

На миг почудилось, будто достанет он сейчас из кармана марлевую тряпицу и примется устало стирать грим.

Я даже о воротах забыл.

– Так ты…

– Да, – не дослушав, ответил он. – Видишь ли, какое дело… Строить у нас нельзя. За это наказывают. И так всё застроено…

– У вас?!

– Да. У нас. А у вас тоже особо не развернёшься…

– Почему? – тупо спросил я.