У истоков пирамид

Деревья заслоняли от нескромных взглядов и давали тень, а тихая заводь позволяла плескаться, не боясь, что течение утащит в глубины Реки – как погиб её брат два лета назад.

У заводи, действительно, не было никого. Испуганная змейка скользнула под деревья, когда Ренехбет сбросила оборачивавшую бедра ткань. Она развязала сандалии и потянулась, наслаждаясь тенью и слабым ветерком, скользившим по разгоряченной коже.

– Раздевайся и ты. Искупаемся вместе, – приказала она Мерхет, и та послушно вынула костяную застежку.

Ренехбет плавала хорошо, как и все в Ме-Нари, но Мерхет, когда вода коснулась её смуглой груди, испуганно замерла, а потом попятилась назад. Так она и сидела на мелководье, пока Ренехбет, наплававшись, не вылезла из воды.

Жаркий даже в тени, день быстро высушил их кожу, Мерхет помогла уари-на обернуть льняную юбку вокруг бедер. И Ренехбет успела поймать её удивленный взгляд, когда потянулась, чтобы помочь ей сделать то же.

– Как случилось, что ты стала гаша? моего мужчины, Мерхет? – спросила она девушку, когда та заканчивала завязывать повязки от сандалий.

– Когда разливы жестоки, и мужчины возвращаются с охоты без добычи, нам тяжело жить, – ответила Мерхет, поднимаясь, – не на что выменять топоры и стрелы, циновки и чаши. Тогда мужчины предлагают дочерей родам шери из Нехе, тем, кто готов отдать достаточно.

– Предлагают в жены? – спросила Ренехбет, и снова наткнулась на недоумение в круглых глазах Мерхет.

– Шери не женятся на таких, как я.

Они могут взять одну из нас как гаша, если готовы отдать за неё достаточно.

– У тебя есть мужчина, Мерхет?

– Уари еще не выбрал мне мужчину.

Ренехбет все еще обдумывала её слова, переступая по узкой, петляющей вдоль берега тропке, когда увидела впереди мужскую фигуру. Она поняла, кто это, еще до того, как рассмотрела лицо.

– Да будет твой день ясен, уари-на, – сказал Себех.

***

Предсмертная судорога изогнула тело козла еще раз, его нога выпрямилась, изо рта струйками шла розовая пена.

Кровь, хлеставшая из разрезанной глотки, понемногу иссякала. Однорукий чуть отступил от бежавших по камням красных ручейков, крючковатый посох, зажатый в единственной руке, сейчас напоминал его самого – худого, со склонившейся над умирающим животным головой.

– Несите топор, – приказал он негромко, и один из стоявших за ним людей отвернулся.

– Козел умер чисто, – он, как обычно, медленно выговаривал слова, – духи приняли его кровь.