Пираты медного века

Она похожа на Чажре, как сестра, в очередной раз подумал мужчина – высока, широка в бедрах, ткань крепко натянулась на полной груди. Волосы, собранные на затылке в узел, держал костяной гребень.

– Ты работаешь, – произнесла она, и это прозвучало едва ли не как обвинение, – у тебя есть камень.

– Пока есть, – коротко ответил Джар.

Он положил резец на камень и встал навстречу Гонаб.

– Значит, есть, – повторила женщина, и обвела взглядом помещение. В доме работы оно было всего одно, на полу стояли готовые кувшины, чаши и куски породы, у стены – подставка из дерева, кувшин с водой, в углу – сосуд, для потребностей тела.

– Ты что-то хотела от меня, Гонаб? – спросил мужчина без тепла в голосе.

– Узнать, много ли ты получил от людей, плававших на острова в прошлый раз, и много ли осталось, – женщину, казалось, не смущала его холодность, или она её не замечала.

– Они дали мне немало, – ответил Джар, – но большая часть уже ушла на работу. Я ждал, что Лирм привезет еще.

– Лирм не вернулся в Стену до сих пор, – сказала Гонаб.

– Знаю.

Они помолчали некоторое время.

– Люди говорят, что жизнь в Стене стала не той, что раньше, – проговорила Гонаб, казалось, тщательно выбирая слова, – у нас постоянно не хватает острого камня, белой породы, меди. И уже вторая ладья, ушедшая к островам, исчезает.

– Лирм и его люди еще могут вернуться.

– Они бы уже вернулись, если бы могли, – сказала Гонаб, к которой, по мере разговора, казалось, приходила уверенность, – ты знаешь, это.

– Если их убили, мы ничего не получим, – по лицу мужчины было трудно угадать его чувства, если они вообще были.

– Не получим. Зачем нам терять людей в море, Джар? – Гонаб смотрела на него так, словно хотела сказать что-то большее, чем говорили её слова.

– Народ Невидимой матери живет у моря, что еще нам остается?

– Так было не всегда – Гонаб оправила тугую накидку из льняной ткани, охватывавшую тело, словно собиралась со словами, – я говорила с Хашмой.

Глава вторая

Свет падал в Дом Женщин сквозь круглое отверстие, оставленное в крыше, и, сливаясь на полу с лившимся через дверной проем солнцем, наполнял воздух золотисто-бурым свечением. Днем здесь никогда не бывало ни по-настоящему светло, ни по-настоящему темно.