Хлопушка с прицелом

– Вы приглашаете нас на кинопробы? – сообразил наконец Нусинген.

– Можно и так сказать, – кивнул Герман. – Но только это не вполне обычные кинематографические пробы. Хучрай – он вам, знаете, не какой-нибудь там рядовой режиссеришка. Нет, он мастер, причем с очень большой буквы! И всякие эти банальные кинопробы он начисто отрицает. Вместо этого товарищ Хучрай каждому, вы слышите, каждому, включая самых признанных вроде Стриженова и Урбанского, устраивает этакую проверку. Заставляет по-настоящему вжиться в роль, как поучал еще старик Станиславский… Вы его небось уже проходили? – подмигнул Герман студентам.

– Проходили, – дружно отвечали те.

– Ну, значит, справитесь! – без тени сомнения провозгласил Герман.

18

Через пять минут Герман уже тянул приятелей-второкурсников за собой на улицу. Они позабыли обо всем, включая занятия, и шли за Германом разинув рты.

А тот говорил без умолку:

– Эх, ребята, прямо завидую вам… В кино сниметесь! Да еще у Хучрая! Заметьте, не у какой-нибудь там, я прямо не знаю, Дуньки Раздолбаевой, а у самого что ни на есть выдающегося товарища Хучрая!

– А о чем картина-то? – робко поинтересовался Растиньяк.

– И в чем будет заключаться наша проверка? – уточнил Нусинген.

– Всему свое время, товарищи! – погрозил им пальцем Герман. Однако тут же начал вводить их в курс дела: – Картина, видите ли, будет посвящена не столь уж давним временам, которые вы, однако, едва ли застали в сколько-нибудь сознательном возрасте…

Приятели переглянулись.

– Война! – сообразил Растиньяк.

– Великая Отечественная война, – строго поправил его Герман. – Но нет, товарищ Ростов, вы, образно выражаясь, ткнули сейчас пальцем в небо! – И Графов громко засмеялся.

– Предвоенное, что ли, время? – предположил Нусинген.

– Именно, друг мой, – похлопал его по плечу Герман.

– Вообще-то мы тогда и не родились еще, – пробормотал Растиньяк.

– А выглядите старше, – хмыкнул Герман. – Впрочем, оно и к лучшему. Для тех ролей, которые вам предстоит исполнить… Скажите, други, вы слышали что-нибудь про тридцать седьмой год?

Повисла пауза, наконец Нусинген произнес:

– Ну как же, слышали… Еще на двадцатом съезде про него много говорили… И вот сейчас снова… на двадцать втором опять упоминали…

– Ну надо же, какие молодцы! – восхитился Герман.