Когда снега накроют Лимпопо

 – Раз есть зубы, он может жевать еду, а, значит, у него появился стимул ее добывать. Голод, знаешь ли не тетка, всему научит… Понятно объяснила? Давай быстрей, у меня еще есть дела.

– Торговый центр открывается через несколько часов, – резонно заметил я. – Какие у тебя могут быть дела до его открытия?

– Почему у меня не может быть дел? – поинтересовалась Тави, нисколько не обидевшись.

Она вообще никогда не обижалась. Это безумно нравилось мне в первые месяцы нашего своеобразного знакомства, а потом стало бесить.

Как и все, что связано с ней. Я достал из бумажника, который накануне выложил из жилетки на стол, три пятитысячных купюры.

– Потому что такого понятия, как дела, у тебя в принципе нет. Вот, возьми. Это вся наличка, больше не могу. И я, между прочим, начал рассказывать о сыне, если ты не заметила.

– А… – добродушно протянула летавица, шурша купюрами. – И что там?

– Он сегодня кидался камнями во льва, – зачем-то сообщил я.

Знал же, что ей это глубоко фиолетово, но каждый раз словно надеялся: Тави проявит мало-мальское любопытство.

Ну не может же у нее начисто отсутствовать материнский инстинкт. Это не то что не по-человечески, это вообще на уровне инфузорий.

– И сильно кидался? – спросила, и в самом деле, кажется, заинтересовавшись.

– Настолько, что ветеринар зоопарка, застукав его на месте преступления, надрал уши. Литвинов…

Тави вдруг подлетела в кресле. Ее прекрасное нежное личико исказилось яростью.

– Как так? Литвинов? Уши? И котенок позволил этому ветеринару прикоснуться к своим ушам?

– Он маленький, Тави.

Он еще не может что-то позволить или не позволить. Ребенок зависит от взрослых. И, кроме того, Чеб и в самом деле провинился. Нападать на того, кто не может ответить – это… Недостойно.

Последнее я произнес уже обреченно. Она не поймет.

– Мальчик должен был тут же наказать обидчика! – к моему удивлению ненависть во взгляде обычно бесстрастной Тави не успокоилась. – Даже ценой своей жизни! Это дело крови.

– Ты не мать, – в который раз за годы нашего общения произнес я. – Ты кукушка. Это все, что тебя беспокоит? Что кто-то с твоей кровью позволил чужому дотронуться до ушей?

– Это недопустимо! – Тави резко направилась к окну, закрытому мной на двойной шпингалет. – Еще и ветеринару Литвинову.

Будто она знала, кто такой ветеринар Литвинов…

– Эй, ты куда, – попытался ее остановить. – Я же сказал – через дверь.