Харбин

Анна стояла рядом и придерживала его рукой за плечо шинели, чтобы он не упал в прорубь.

– Аннушка! Ну что ты, я же не упаду!

– На всякий случай, – сказала Анна, – я всё же подержу тебя!

Адельберг не дотягивался вниз к воде, поэтому встал на колени, одной рукой опёрся о край иордани, другую занёс с ведерком, и ему показалось, что воды очень много и он не на коленях стоит на льду, а посреди воды, вода была вокруг него… кругом…

Он соскользнул с тороса и боком упал на лёд.

Четвертаков сидел на лавке в ногах у подогнувшего колени недовольного Петровича и с хрустом грыз омулёвую голову. Из-за стены было слышно, как в дозоре топчется Серёга, нарочито громко скрипит снегом и слишком далеко от дверей не отходит. Мишка взял чайник с кипятком, посмотрел на сидор, подумал немного, подхватил сидор на плечо и подался наружу. Как только Мишка вышел из дровяника, Серёга тут же шмыгнул внутрь.

Мишка оглянулся на парнишку, хмыкнул, подошёл к кошёвке, вытянул за верёвочную петлю деревянное ведёрко, загрёб снега и вылил туда кипяток, ведро подставил лошади, сидор с патронами спрятал под мешки, огляделся по сторонам, потом набрал в чайник снега и вернулся в дровяник.

– Ну что, Кеш? Домой али здеся останисся, глядишь, на каку должность определят, а? А то айда на Байкал-море!

– Байкал-море никуда от меня не уйдёт! – ответил Четвертаков.

– Бабе как обсказать?

– Скажи, што видал, што живой-здоровый, к весне буду.

– Ладно! А ты, Серёга, – обратился он к пареньку, – на том берегу ежели будишь, в Мысовой, к примеру, спроси, где найти Мишку Гурана, кажный скажет и дорогу укажет. Вёрст пятнадцать по тайге, а где под сопкой Мантуриха с Мал-Мантурихой стекаются, там моё зимовьё. Разнотравья да ягоды на зиму насобираешь, и чай не спонадобится.

Серёга, не выпуская из ладоней тёплую кружку с отваром, радостно кивнул:

– Спасибочки, дядь Миш, с делами управимся и прямиком к вам. По теплу, с дядь Кешей.

Мишка глянул на него и с сожалением покачал головой:

– Дела, дела! Эхма! – Он махнул рукой. – Ладно, слово за слово, а внучки ждут! Прощавайте!

Он вышел, поднял пустое ведро, шлёпнул по холке лошадь и взялся за вожжи.