Гримуар лиходеев. Гризельда

Едва Боул свернул в оживлённую улицу, он столкнулся нос к носу с одним из ярких представителей, называемых в честь почитаемого ими бога моамбальцами. Бычий взгляд коренастого высокого косматого бородача встретился с яростным взглядом детектива. Кровавого цвета ритуальные тряпки обвивали голые тела всех присутствующих, обративших злые взоры на незнакомца.

– Оп! – выкрикнул кто-то из толпы. – Ещё собрат пожаловал?

– Нет, я здесь по делу, – нехотя выдавил из себя Фиджеральд.

А в уме прибавил: «Дело труба.

Моамбальцы никогда не выдают беглецов. Они скорее спрячут нумерованного в толпе, а потом убьют на очередном жертвоприношении».

– Ищешь кого? – Стоящий рядом фанатик плотоядно облизнулся, глядя на Боула красными зрачками.

«Какую только гадость они не принимают, чтобы туманить сознание и выглядеть как их божество, Моам Баал».

– Уже никого, – буркнул Боул, отступая назад. А глядя на то, как толпа двинулась в его сторону, пригрозил: – Я Фиджеральд Боул, детектив из Сорок седьмого участка.

Не советую меня преследовать, иначе плакал наш нейтралитет и показное невмешательство в дела вашего братства. – На последнем слове работник участка сделал громкий акцент, отступая спиной обратно в переулок.

Но толпе было плевать. Кровожадные взгляды буквально кромсали новую жертву на части и почти осязаемо ранили, оставляя зудящие ожоги на коже. Как вдруг позади толпы послышалось громогласное:

– Отпустите его, пусть бежит, поджав хвост. А я вам напомню, братья, неспроста нам даровано знамение нашего бога.

Продолжим…

Мужчины в красных ритуальных нарядах, замотанные с ног до головы длинными отрезами ткани, послушно склонили головы, потеряв к пришедшему всяческий интерес. Вместо этого они в один голос затянули молитву Баалу на моамском языке:

– Важим боржиии хие, якнош хатуи хиа, ан ямсатори куа… амогооши иннок! Амогооши инноку! Баал Моам! Баал Моам! Баал Моам инноку!

Фиджеральд отступал назад, отчаянно вжимая шею в плечи от отвращения и безысходности. Гипнотическая песнь множества голосов звучала в голове, рождая странные, необъяснимые и невероятно кровожадные чувства, которые он хоронил в себе столько лет после бесследного исчезновения его собственной жены.

Тогда, в то время, он готов был наброситься с кулаками на любого прохожего, криво глянувшего в его сторону.

Именно поэтому он принял единственно верное решение, уехав в Приграничье, туда, где его жажда мести могла принести хоть какую-то пользу Аттийской империи.