С любовью, Я

И вот, поди его разбери: он так за меня радеет, или наслаждается злостью матери?

Внезапно в наше с мамой шипение вторгся незнакомый хрустящий звук. Мама спешно отпустила меня и начала приводить себя в порядок: поправила растрепавшуюся причёску, отряхнула розовую блузку и одёрнула задравшуюся юбку-карандаш. Да-да, люди во все времена именно так и ездили на турбазу, в глухой лес.

– Приведи себя в порядок, – приказала она одними губами, следя за подъезжающей к дому иномаркой. – Не смей меня позорить.

Растирая наливающийся синяк, я с ненавистью проследила за тем, как нестареющая мать элегантной газелью несётся к гостям.

– Пап, – прошептала я, вытирая злые слёзы. – Пап, отпусти меня.

– Не могу, милая, – с болью в голосе ответил он. – Это не в моих силах, ты же знаешь.

– Но я не могу… – рыдая, повернулась к отцу и скривила губы. – Пожалуйста, пап. Отпусти.

– Прости, девочка моя. – Он притянул меня к себе и с силой прижал, не давая гостям разглядеть залитое слезами лицо.

Отец пах реактивами и каким-то маслом. Наверняка мать сдёрнула его с очередного заказа, чтобы вдоволь насладиться игрой одного актёра. А играть она умела. В конце концов, весь её брак и семейная жизнь – сплошная трагедия и драма.

– Но у меня его нет, – я всхлипнула в последний раз и закусила губу.

Нет у меня этого времени, и выбора нет. Придётся действовать по обстоятельствам, которые были, как один, против меня.

– Петти, – бархатный голос Грегори Фледжа был знаменит так же, как и его капитал. – Мы опоздали, прости.

– Грегори, – пропела мама, заглядывая в глаза высокому брюнету. – Ничего страшного, мы ещё успеваем.

Ох, как в уши льёт, как поёт. И всё ради того, чтобы подороже продать дочь. Иногда мне казалось, что я племенная кобыла в стойле. Впрочем, от реальности это было недалеко. Кобыла, да только бракованная. И ростом не вышла, от земли полтора метра, и весом пошла в обоих родителей вместе взятых, а уж чего стоили прыщики по всему лицу, на которые я и сама без содрогания не могла взглянуть…

– Это она? – Мужчина подошёл ближе и взял двумя пальцами мой подбородок.

– Ох, Грегори, да ты шутник, – тонко рассмеялась мама, бросая на меня свирепый взгляд.