Калейдоскоп юности

 – Добрый день, сенпай. Hallo, Erica…

– Привет, Эрнст, – моя любимая не собирается переходить на немецкий, и на секунду в лице Эрнста мелькает неудовольствие.

– Как твои дела, Эрнст-кун? – решаю перевести его внимание я.

– Как обычно, – пожимает он плечами. – Надеюсь, что и у Вас всё хорошо, – он даже не спрашивает, а утвердительно предполагает, не давая мне права на продолжение диалога. Какой же он жёсткий в общении. Так и чувствуется корка, которой он покрывает свою личность.

– Что собираешься показать на летнем фестивале? – пытаюсь зацепить его я.

– М? – он останавливается на середине поворота и смотрит ещё более пристально в попытке добраться до моих мыслей. – Песню.

– Даже так?! Раньше ты не сочинял стихи, насколько я помню…

– Я переведу. Коммунистический марш, который пели рабочие, бастующие против режима Гитлера в Германии, – он сказал это с таким ядом и надменностью, словно пытался обвинить меня в национализме лично.

– Это очень хорошая песня, наверное. Но одобрят ли?

– Конечно нет, – хмыкнул он. – Но мне будет приятно, что её прочтут те, кто надо, перед тем, как не одобрить, – он точно это со зла. И точно с намёком на инцидент с дискомом. Он добавил чуть тише. – Гитлер тоже не одобрил песню, кстати.

– Ты не считаешь, что слишком утрируешь, сравнивая студсовет с Гитлером? – осторожно спрашиваю я.

– Хм, – он натянуто улыбнулся мне. – Ну это же ведь просто народная песня. В фольклоре всегда сгущаются краски, чтобы явственнее отобразить проблему. Если почитать некоторые хайку позднего периода эпохи Эдо, то в них тоже будет видна неприкрытая критика социальных проблем и неравенства.

– Ха, – без улыбки усмехаюсь я. – Но ведь там не было обвинения в национализме…

– Да, потому что национализм в Японии никогда и не был проблемой.

– Ты перегибаешь.

– Это потому что я немец? Поэтому мне нельзя говорить о предвзятом отношении на почве национальности? – Эрнст начинает злиться.

– Это не совсем так, просто ты говоришь о том, что волнует только тебя, – не совсем уверенно парирую я.