Наследники Византии. Книга третья

Глава 2 Луки Великие

«…возлюби Господа Бога твоего всем

сердцем твоим, и всею душою твоею,

и всею крепостию твоею, и всем

разумением твоим, и ближнего твоего,

как самого себя.

Иисус сказал ему: правильно ты отвечал

так поступай, и будешь жить.

Но он, желая оправдать себя, сказал

Иисусу: а кто мой ближний?»

Евангелие от Луки 27—29

Хорошо было, попивая малиновый квасок на гульбище Аристотелева дома, слушать рассказы о Петрарке, истории о злодеяниях папы Александра Борджиа, житие Савонаролы… Аристотель оказался велеречивым собеседником, но о чертежах великолукской крепости молчал, рявкая на Воронцова:

– Suum cuigue[3 - Латинское выражение, восходящее к Цицерону – «каждому свое».

Потом раздражение муроля сменялось вёдром, и он начинал толковать тысяцкому, тыкал желтыми пальцами в чертеж и сыпал словами, половины из которых Воронцов не понимал.

Промучившись так с полмесяца, Михаил решил, что ему следует ехать в Великие Луки, ибо скоро или Аристотель спустит его со своего высокого крыльца, наскучив настырными хождениями, или Щеня пришлет в Москву гонца разыскать и наказать пропавшего тысяцкого.

* * *

– Наместник Великих Лук князь Андрей Федорович Челяднин взял ныне у литовцев ратным походом город Торопец, – рассказывал тысяцкому Николка, – у него войсковых забот хватает. Завезли леса и кирпича, но Карп Сухой, муроль новгородский, так и не начал возведение крепости… За лето построил наместнику дворец.

– Дворец?!!

– Ей – ей, Михайло Семеныч, сам поглядишь – палаты царские.

– При необостроженном городе?!!

Разговору тысяцкого с Николкой угрюмо внимал и Большак. Ехали рядом. Большаку так ничего и не удалось добиться в Земском Приказе. Ответ был один: крепость не строится, значит ни денег, ни рабочих рук, ни лошадей дадено пока не будет.

Вот и Луки. Рощи вспыхнули вдали светозарным червленым светом. Река Ловать широкой сияющей дугою обогнула обгорелые валы.

Батюшка – наместник встретил молодого тысяцкого ласково – целовал, и за стол усаживал в пустой огромной гридне своего новехонького дворца. Струганные стены гридни еще благоухали свежим деревом, расписанные травами потолки пахли краской.

Андрей Федорович называл Воронцова «медочком» и «котеночком», брал нежно за руку, говорил:

– Знаю, было посланьице мне от Данилы Васильевича. Тебе, значит, доверил.