Будь покорной, девочка

Веревки были стянуты в какой-то странный узел так, что при натяжении давили мне на лопатки и вынуждали отставить руки назад.

– Все хорошо, моя малышка, – Бергман ласково прошелся поцелуями по линии моего лица. – Как только ты расслабишься, у тебя пропадут все неприятные ощущения. Давай, дыши со мной. Раз…

Арон обхватил мою голову руками, пробираясь пальцами в волосы, и коснулся губами макушки. Он монотонно считал, при этом сам глубоко дышал, касаясь грудью моей спины. На седьмой вдох приступ паники отступил, оставляя только страх и тревогу.

Но спокойную тревогу.

– Моя умничка, – протянул он горячим шепотом, и эта похвала принесла мне короткое чувство радости. – Продолжай дышать. Ты очень способная девочка.

Мое сердце кольнуло в груди. «Ты очень способная девочка». Никто никогда не отзывался обо мне так! Я привыкла что меня всегда только ругают. Ни один мой педагог, ни мама, ни череда отчимов никогда не хвалили меня хоть за что-нибудь. Я никогда не успевала за возлагаемыми на меня надеждами.

Все требовали от меня на мой взгляд невозможного, даже Бергман, но сейчас вдруг мой мир словно остановился.

Мне так отчаянно захотелось еще одной похвалы от Бергмана, что я тут же взяла себя в руки и принялась с замиранием сердца ловить каждое его следующее движение.

Убедившись, что я пришла в себя, Бергман стянул веревки еще туже, вытянул мне руки назад и начал медленно обвязывать левую руку от плеча до запястья. Он приятно массировал мне мышцы, перед тем как обвязать следующий участок, а я отметила, что мне действительно не больно.

Веревки не впиваются, не причиняют боль, если мышцы полностью расслаблены. Бергман собрал мои пальцы в кулачок и обвязал его, а затем согнул мою руку в локте и привязал к спине. В этот момент я дернулась, снова испытывая приступ страха. Мне казалось, что он больше никогда меня не освободит, не развяжет. Что я так и умру связанная и забытая всеми.

– Все хорошо, дыши, – снова ободрил меня он. – Моя искренняя и красивая девочка.

У тебя все получается.

Как же приятно, когда он со мной говорит!

– Это и есть твоя клаустрофобия, – продолжал он. – Хорошенько почувствуй свое состояние.

Я чуть нахмурилась, концентрируясь на своих ощущениях. Здесь я не была согласна с Бергманом. Моя клаустрофобия проявляется совсем не так, но он явно понимал больше моего, поэтому продолжал говорить.

– Когда ты напугана, встревожена, то весь твой мир сужается до состояния одной точки.