Среди тысячи слов

Мартин Форд, оформитель сцены и помощник режиссера – женщина в очках с толстыми стеклами, регистрировавшая нас, – сидели за столом напротив меня. Позади них аудитория слилась в море безликих зрителей.

Моя собственная нервозность с ревом вернулась ко мне на сцену, ведь столько людей смотрели на меня. Она обвила мои конечности, заставив левую ногу задрожать.

Черт, мой персонаж Роуз – нервная девчонка. Я использую страх вместо того, чтобы бороться с ним.

– Привет, я Уиллоу Холлоуэй. Я исполню монолог из «Растеряши» Уильяма Мастросимоне[24 - Уильям Мастросимоне – американский драматург и сценарист из Нью-Джерси.

].

Я склонила голову, сделала еще один вдох и, снова подняв взгляд, перестала притворяться, будто знаю, как играть на сцене. Я забыла о «сценических приемах» и «технике дыхания», о которых прочитала в книге, взятой в библиотеке. Я сняла невидимую куртку-Уиллоу и сделала, как сказал Айзек.

Я просто рассказала историю.

Я рассказала зрителям, как любила ночью пробираться в зоопарк и наблюдать за элегантными журавлями, застывшими в воде.

Я перенеслась туда, и вокруг были птицы и их нежное молчание. Мое сердце бешено колотилось, когда пришли парни с громкой музыкой и стали кидаться в птиц камнями. Я смотрела в ужасе, как ноги птиц «подгибались подобно соломинкам», и кричала, пытаясь остановить мальчиков. Но они меня не слышали. Они продолжали кидать камни, и слезы струились по моим щекам, когда я рассказывала об испачканных белых перьях…

(Кровь на моей белой простыне.)

…о крови и о темной воде, застывшей и затихшей.

Я рассказала, как побежала к охраннику, но, когда вернулась, было слишком поздно. Они все были мертвы. Я рассказала, как кричала и кричала…

(Икс кинул камень своего тела на меня, и я сломалась, внутри я кричала и кричала.)

…и не останавливаясь, пока меня не увели, ткнули меня в руку иголкой, и я заснула.

Я закончила историю тем, что банду так и не поймали. Мой дрожащий голос был нежным, застенчивым, певучим голосом Роуз. А если бы банду и нашли, птиц бы это не оживило.

(Я никогда никому не рассказывала, потому что это уже бы все равно меня не оживило.)

Тишина. Я вернулась в себя, на сцену. Я вытерла щеку и склонила голову, чтобы показать, что монолог окончен, а когда подняла взгляд, все уставились на меня, открыв рты.

– Ладно… спасибо, – сказала я.

Я поспешила прочь со сцены, ни на что не глядя, помимо ближайших дверей. Я вышла через боковой запасной выход на прохладный бодрящий воздух.