В дебрях Атласа

Неудачная мысль пришла вахмистру выбрать именно меня. Он ведь считает меня людоедом или, по крайней мере, сенегальской скотиной.

– Он сам скотина, – сказал тосканец. – Я знал это раньше и говорил графу.

Рибо улыбнулся.

– Не видывал я такого весельчака, как вы, – обратился он к тосканцу. – Смерть перед ним, а он все смеется.

– Ах, тысяча жареных скатов! Пока Харон еще не перевез меня через черную речку, я жив и, стало быть, еще имею надежду со временем опорожнить на холмах родной Тосканы несколько бутылок того вина, на которое Арно точит зубы издалека, а достать не может.

– Просто бес какой-то! Удивительный народ эти итальянцы! – решил сержант.

Затем, обращаясь к магнату, как будто чем-то озабоченному, он сказал:

– Завтра на заре пойду на охоту и пройду мимо дуара[15 - Дуар – небольшой поселок у ряда североафриканских племен.] Хасси аль-Биака. Что сказать Звезде Атласа?

– Что я в карцере и военный трибунал меня расстреляет, – ответил магнат.

– Больше ничего?

– Афза знает, что делать.

– Еще увидимся, прежде чем вы упорхнете, – сказал сержант. – Когда ночь окажется подходящей, я вас извещу. Я не губитель, и когда могу спасти от смерти несчастного, всегда сделаю это. Спите спокойно. Теперь вам нечего бояться, когда Штейнер на три четверти мертв.

– А как поживает нос вахмистра? – спросил тосканец.

– Не то чтобы очень хорошо, – отвечал сержант. – Похож на спелую индийскую смокву. Ну, господа, спокойной ночи.

Он зажег фонарь, который принес с собой, приладил, насколько возможно было, замок и ушел.

В казарме водворилась полная тишина.

Больные, арестованные, солдаты и офицеры, измученные дневным зноем, спали как мертвые.

Только снаружи, перед навесами, служившими спальнями дисциплинарным, ходили часовые.

Рибо поднялся по крутой лестнице в лазарет и позвал вполголоса:

– Ришар!

Фельдшер, куривший у решетчатого окна, отозвался.

– Что Штейнер? – спросил Рибо.

– Умер.

– Бедняга! Ничего не говорил перед смертью?

– Три раза звал мать.

Рибо спустился с лестницы, грустно покачивая головой.

– Может быть, напрасно я написал его матери о постыдном ремесле ее сына, – проговорил он. – А может быть, лучше! Скольких несчастных избавил таким образом от мучений. Другого Штейнера не найдется, и наш блед уже не будет так ужасен.