Прими Мой Облик

Будто сейчас от стен отшатнётся эхо, но только уже не его. Парень начал оглядываться, собственная паранойя настораживала.

– Зачем ты сделал это? – девичий бархатный шепот доносился отовсюду: бегал по стенам и расхаживал по потолку.

Обомлев от страха, парень перепрыгнул с койки на холодный пол, поспешив забиться в угол.

– Здесь никого нет! – грудь будто охватило пламя. Хуже тюрьмы – только психбольница.

– Зачем ты сделал это? Толкнул меня, – голосок тут же сорвался, начиная хныкать.

В другом углу камеры он увидел очертания маленькой девочки, которая ручками пытается спрятать лицо, утереть горькие слезки.

– Робби, зачем ты так поступил?

– Здесь никого нет, – еще быстрее бормотал он, закрывая глаза. – Здесь никого нет.

Его руки обняли ноги, голова упала на колени.

«Может, всё это сон, кошмар? На самом деле меня не обвиняют в убийстве?» – когда отчетливо слышны шаги в твою сторону, убеждения работают чертовски плохо.

Почему это происходит? Почему мертвец идет в его сторону, плач реалистично режет слух?

– После персиковых закатов, Робби, – говорила она, стоя над ним.

В нос забилась удушающая вонь гнили. Распахнув испуганный взгляд, он увидел не девочку, а развалившийся кусок червонной плоти, местами гниющий, жестоко объеденный насекомыми. На придавленной голове осталось две-три пряди длинных волос.

Пытаясь сдержать крик, что было практически невозможно, его руки по локоть обхватили голову, пальцы вцепились в темно- рыжие волосы.

Истошно выкрикнув:

– Почему я не могу вырвать глаза?!

В ответ тишина. Плач прекратился, кровь исчезла. И Роберт обрадовался, пока не осознал странность своих слов и вскочил с холодного пола, задаваясь вопросом:

– Что, если она реальна?

Глава 5: После персиковых закатов

В детстве мир кажется беспечным.

И Робби любил этот мир всем сердцем, особенно вечера после персиковых закатов, когда небо позволяло считать звезды, откидывая облака как можно дальше.

1993 год.

Её пироги были волшебными. В шесть лет Робби не мог объяснить, да и понять, в чём заключается особенность маминой выпечки – за раз съедая половину, не оставлял при этом ни крошки. Съел бы весь, но только дядя Моррис тоже был любителем сладкого.