Смертельный аукцион

Когда на трибуну поместили последний лот, мрачную зарисовку столь же мрачной горстки людей, разгорелся нешуточный спор. Портрет был ужасающим, доводил до мурашек и заставлял цепенеть от страха, но Фитцджеральд щеголял заоблачными цифрами, и Гилберт не вытерпел. На зло приятелю он взмахнул рукой и, когда усатый распорядитель заметил его, гордо выкрикнул свою сумму.

Зал ахнул, Сеймуры сменились в лице, а Кавендиши стали законными обладателями работы неизвестного автора. Мрачной, зловещей, до жути неприятной.

С картины таращились пять пар неприветливых глаз, в которых горел огонь недовольства и даже ненависти. Группка людей нарисована издали, рядом со старинной усадьбой. Её стены увивал плющ, а их лица – мрак. Один из них держал серп, с которого что-то капало на землю. Другой по недоброму сложил руки на груди, будто намекая, что зажмёт в этих тисках и переломает горло. Даже женщины, напоминающие злых служанок, выглядели так, будто сейчас выпорют до багряных шрамов.

Казалось, ещё чуть-чуть и они растерзают вас до потрохов.

– Ума не приложу, зачем мы её купили? – Спросила Елена, когда работники вызволили полотно из деревянного ящика для перевозок. – Она ведь жуткая до чёртиков.

Холст тут же было приказано повесить над камином. Дубовая рама замечательно смотрелась в дуэте с мрамором. Тем более, каждый гость должен увидеть бесценное произведение искусства, за которое Гилберт выложил приличный гонорар.

– Ты же знаешь, я не мог уступить этому Сеймуру. Ты же видела его нахальную улыбку, когда он хвастался своими последними покупками Моне и Пикассо.

– Но это ведь не Моне и не Пикассо. – Возразила Елена, осторожно осматривая картину. – Это даже не Ренуар, это… кто вообще это написал?

Гилберт махнул рукой и налил себе виски ровно на два пальца. Прислуга всегда следила за тем, чтобы бар хозяина пополнялся аристократическими напитками.

– Кто его знает. На торгах сказали, какой-то неизвестный художник.

– Обязательно, чтобы эти люди висели здесь, в гостиной? – Елена в десятый раз поморщилась от вида картины.

– Успокойся, дорогая, – беззаботно отозвался Гилберт, коснувшись губами её гусиной кожи. – Искусство и должно вызывать такие глубокие эмоции.

– Но не страх.

– Они не страшные, всего лишь… – он попытался подобрать верное слово. – Серьёзные. Наверняка это написали несколько веков назад.