Новый век начался с понедельника

Как будто подытожить тем смогла

Свою и жизнь ближайших из собратьев.

Всю жизнь прожившая в борьбе,

И жертвуя собой отменно,

Она ведь закалялась вся в труде,

Здоровье тратя постепенно.

«Берёзу, что растёт в углу, Вы не рубите!» –

Частенько повторяла мне и всем, –

«И тем меня не погубите.

Её не будет, я умру совсем».

К ней мама часто подходила,

И руки клала на кору.

Берёзоньку свою любила,

Держа в объятьях, как в плену.

Берёзу эту не спилили,

А лишь на треть укоротили.

И спиленные два ствола лежали,

И никому ведь не мешали.

Однако их всё ж распилили

На чурбачки. И в тот же чёрный час

В больнице простынёй её накрыли.

Покинула она навеки нас.

Себе я не могу никак простить,

Что согласился всё ж спилить берёзу,

И этим я создал для матери угрозу.

Назад содеянного мне не возвратить…

Уехали, забыв снять занавески,

Которые повесили с тобой.

Дала ты повод этим для невестки

Сорвать другие и убрать долой.

Во гневе, стиснув пальцы в хруст,

Я крикнул: «Что ты натворила!?»

И чуть не вырвалось из уст:

«Ведь ты её сейчас убила!».

И я считаю, что мне посчастливилось:

Осуществлял за матерью в больнице я уход,

Хотя нутро моё тому противилось.

Но радовал её ведь каждый мой приход.

Я альбуцид закапывал в глаза.

И, чистой марлей веки протирая,

Не знал тогда, что пел ей Ю.Лоза,

По радио заявку выполняя.

Ухаживал за ней, как за грудным младенцем.

И пеленал её…, и просто убирал.

Лицо ей вытирал я влажным полотенцем,

И руки гладил, в щёку целовал.

Губами, еле шевеля,

Всё повторяла тихо, тихо:

«Водички», или «Поверни меня».

И мне казалось это дико.

И мать меня сыночком назвала,

Шепча мне на ухо, чуть шевеля губами.

«Меня б к себе с собой не позвала!» –

Подумал я, в слезах скрипя зубами.

И руку стиснула мою

Своею левою рукою,

Энергию мне передав свою,

И напоследок зарядившись мною.

Тепло её слабеющей руки

Своей я буду долго ощущать,

Когда заплачу я с тоски,

Придя могилу навещать.

В гробу прекрасною была:

Моложе и красивой.

Во мне сомненье родила…

Её поднять бы силой.

Но воскресить её не мог.

Я не волшебник, и не бог.

«Я только… этому учусь».

Не научившись…, утомлюсь.

Мелки способности людей.

Всё мог бы только иудей,

Которого зовут Христом,

Распятый издавна крестом.

Её мы в церкви отпевали.

Звалась Ивановской она.