Талисман для виновного

Мебель «под старину»: громадный шкаф красного дерева, столик на гнутых ножках, широченная тахта. И еще бюст из черного агата на постаменте. Приглядевшись, я узнал шерифа Кристи. Брови насуплены, губы поджаты, но рожей я бы это не назвал – так, выражение лица.

Тетушка распахнула шкаф. Я ожидал увидеть какие-нибудь средневековые костюмы и роскошные бальные платья на вешалках – но нет. Там оказались полки, на которых стопками лежала обычная одежда и разные другие вещи: коробки, сумочки, шкатулки, свертки.

– Экая громадина – и полупустой.

Почему?

– Еще не заполнился. – Марион задумчиво озирала хранилище. – Дай-ка сообразить… Одежда Кристи тебе ни к чему. От Рингольда тоже не подходит – он был размера на два крупней. Может, Адама? Но он ростом невеличка… Что хихикаешь? У меня было шесть любовников. Разве легко с лету разобраться?

Тут я непристойно заржал.

– Тетя! Поимев любовника, вы его выгоняли нагишом?

– Пошляк, – передернула она плечами. – Если б они сочиняли стихи, дарили милые сердцу мелочи и безделушки – я бы хранила.

А так что с них возьмешь? Только и остается – штаны в шкафу держать.

– Ну, тетушка… Вольно ж вам таких выбирать.

– Настоящие мужчины перевелись. Вот разве Кристи остался. И как будто еще один, но я не уверена, – малахитовая Марион бросила на меня испытующий взгляд. – Что ежишься? Седьмым любовником не возьму – как-никак, ты мне родной племянник.

– Мы и не напрашивались, – я отвернулся.

Взгляд снова упал на витраж. Прямо на меня смотрели карие глаза, словно темный янтарь; светлые волосы растрепало ветром… Надо понимать, один из когорты фаворитов.

Я неожиданно разозлился.

– А вот его барахла мне точно не надо.

Тетка улыбнулась с тонким лукавством.

– Это твой отец.

У меня челюсть мало не брякнулась на пол; несколько мгновений я изображал вытащенную из воды рыбину. Марион закатилась хохотом.

– Правда-правда! Ты же ничего не знаешь. Арабелла…

– Я не уверен, что хочу знать.

Тетушка примолкла.

– Ленни, Ленни… – Она со вздохом погладила меня по голой руке.

 – О твоей матери я ни слова дурного не скажу. Я-то знаю, как она любила Ленвара… Назвала тебя его именем, а фамилию дала свою. Ведь ты Техада, как мы все, а не Клэренс. За Александра Клэренса она вышла позже.

Я не был готов выслушивать семейные предания.

– Тетушка, простите, я невежлив. Но нельзя ли сначала одежду, душ и еду? И молоко для Хрюнделя.

– Сам ты Хрюндель, – Марион надулась. – А еще ты попрошайка, проглот и эгоист.