Однажды в Берлине

И завтра, наконец, это произойдёт!

– Уже завтра? – вот ведь! Катрин надеялась подготовиться к этой встрече морально, а этот, гауптштурмфюрер, что б его черти съели, приезжает завтра!

– Не переживай, девочка моя, – фрау по-матерински прикоснулась к её щеке. От Катрин опять пахло сигаретами, но Клара была уверена, что её сын отучит девушку от этой привычки. – Завари, пожалуйста, чай. А потом расскажи о себе. Я же о тебе почти ничего не знаю.

Шван кивнула и пошла на кухню. Чай она не любила, особенно фруктовый, который фон Гинсбург поглощала, наверное, литрами, в течение дня.

Катрин же предпочитала шнапс или тёмное пиво, а если говорить о безалкогольных напитках, то тут на первом месте был крепкий чёрный кофе. Если повезёт, то с сигаретой.

Шван решила рассказать о себе правду. Часть правды. Она уже совершеннолетняя, а когда в её семье случилось то, что случилось – она была ребёнком. Девушка надеялась, что история её жизни чуть поубавит пыл фон Гинсбург. Но всё случилось с точностью до наоборот.

Фрау внимательно выслушала историю Катрин и в заключении печально вздохнула:

– Бедное дитя! Я благодарю бога за тот день, когда ты пришла сюда и спросила, сдаю ли я ещё комнату. Этот день был судьбоносным.

Мужчина позвонил в дверь рано утром. Его мать знала, когда примерно прибудет её сын, поэтому попросила Катрин тоже быть готовой.

Келлер, войдя в квартиру и поставив чемодан, обнял мать.

– Здравствуй, мама.

Посмотрев на Катрин, улыбнулся, обнажив свои крепкие белые зубы.

– Фрёйлин Шван?

– Я думаю, просто Катрин, – пролепетала пожилая женщина. – Правда, милая?

– Угу, – потупив глаза, пробормотала блондинка. Ей уже сразу не понравился этот офицер. Похоже, он явно считал себя красавцем и душкой.

– Сынок! – неожиданно воскликнула женщина, уставившись на левую руку сына.

Тут Катрин тоже обратила внимание на руку, затянутую в чёрную перчатку.

– Я не хотел тебя пугать, мама. Хотел рассказать тогда, когда буду дома.

Но ведь я жив! Мне просто оторвало кисть. Даже не кисть, а пару пальцев, – беспечно добавил он в конце.

– Келлер! – всё равно в голосе матери была обеспокоенность.

– Простите, мои родные… – мужчина поцеловал мать в щёку и прикоснулся к предплечью Катрин, заглянув ей в глаза, – да, родные… Я устал с дороги. Позвольте мне немного вздремнуть.

И Келлер, подхватив свой чемодан, пошёл по направлению к своей спальне.