У Черта на куличках

Ваня шипит, озвучивая рану, и отдергивает руку.

– Ой, ты проснулся уже? – Рита в рассветных сумерках выглядит особенно заспанной и лохматой, она снимает с плиты чайник и пьет из горлышка, потом ставит его назад, стирая ладонью влажный блеск с губ. – Есть хочешь? – интересуется она, завязывая фартук на талии. – Пусти-ка, – отодвигает Ваню от раковины, умывается, промокая лицо воротом халата, приглаживает руками волосы и чешет место над правой бровью, обдумывая что-то. – Кашу сварю? – спрашивает, не ожидая ответа.

Ваня достает последнюю спичку из отсыревшего мягкого коробка (дождь шел всю ночь, воздух в доме стал таким влажным, что принял какую-то непонятную загустевшую форму, раздувшую предметы), проводит по расцарапанному коричневому боку картонки – искра срывается. Чиркает еще раз – пламя разгорается. Ваня подносит сияющий шарик к конфорке – рыже-голубые лепестки, как звериные языки, принимаются мягко лакать молоко эмали. Ваня касается их пальцами и кривится от боли и удивления: с чего только ему почудилось, будто огонь – не враг?

– Ну что ты все такое делаешь, глупый? – Рита перехватывает его запястье, Ваня вскрикивает, она разжимает пальцы и выворачивает израненную руку.

– Господи! – возмущается Рита так, будто Ваня виноват в чем-то; она всегда ругает его от испуга. – Да что же это такое? – она тянется к холодильнику, достает из него маленькую коробочку, вытаскивает пузырек и растрепанный сверток бинта, разрывает, помогая себе зубами.

Ваня дергается на первых свирепых касаниях, но Рита дует на ранки – и становится легче.

– Все будет хорошо, – уверяет она, промокая болезненный пурпур на голубых венах зеленкой. – Все будет хорошо.

Нет дыма без огня

Ваня полулежит на холодном глянце крашеной парты и, выставив вперед руку, дергает пальцем протяжные нити царапин на ней, точно струны гитары, – подсохшие неровные багровые бусины поют для него, зудя, и зуд этот заглушает чужие голоса.

Через парту вперед и влево Иртеньев играет на настоящей гитаре – звуки из-под его пальцев выходят несмелыми и нестройными; еще неразборчивее он напевает себе под нос – слова закручиваются над верхней губой, и он вдыхает их, как бы сохраняя в самую глубь себя, а потом затихает, озираясь по сторонам в поисках не столько конкретного слушателя, сколько любого внимания, но никто на него не смотрит.

Ваня устраивает голову на плече и разглядывает класс.