У Черта на куличках

Ваня крутит плотный комочек в пальцах (недоумевая, как это воздух, из которого тот, казалось, состоит, сделался таким плотным и некрасивым), смотрит на потолок – тончайший, спряденный из густого тумана волосок остается струиться у самой побелки.

Он валится обратно на простыни – кровать, подпертая стопкой книг, накреняется набок, он съезжает вместе с ней на пол.

– Черт!

Ваня открывает глаза, вырвавшись из тяжелого морока, который вдруг отпускает его, позволяя наконец вынырнуть из темноты. Сон отлетает от тела, как лист от ветки, оборвавшись так резко, будто его и не было никогда.

И ночи не было. Закрыл глаза, открыл – утро. И трудное тягостное пробуждение, наступившее как-то вскользь – в одно мгновение. Словно это всего лишь обман, фокус. Отвернулся и все пропустил – проморгал.

Запястье нещадно горит. Ваня смотрит на него – расцарапано. Подсохшие вздувшиеся полоски, сочащиеся сукровицей, старые незажившие и вновь сколупнутые болячки – все это вместе ноет, как растревоженный адский улей.

Бывали такие ночи, когда Ваня просыпался сам не свой от жуткого наваждения, он почти мог ухватить его, словно за хвост жар-птицу, почти мог понять, в чем тайна. Но свет рассеивал тьму, и все оставалось в ней. Явь обагряла кровь. Свежие алые капли на простыне и подушке и вместе с ними старые, потемневшие. А больше никаких следов не было.

Ваня смотрит на шрам, скрытый за сеткой кровавых прутьев, – глубокий белесый провал среди синеющих отблесков вен, как будто кто-то обтянул края раны кожей и сшил изнутри потайным швом.

Но откуда этот след – он никак не мог вспомнить? Рита тоже не знала.

Так и отвечала всегда:

– Не знаю.

– Но как же, это ведь большая рана, от таких, кажется, умирают, а ты не знаешь, откуда она?

Но Рита лишь пожимала плечами.

Отца его она тоже не знала: ни кем тот был, ни куда сгинул. Когда Ваня пытался представить его себе – не мог вообразить никого из плоти и крови. Дух, который силился явиться ему, выплывал из тумана густым темным пятном, но никак не мог обрести черт.

Черный силуэт шел и шел прочь, не желая остаться, надеясь рассеяться, и в стремлении этом был так упорен, словно Ваня вырывал его своим зовом, тянул откуда-то, как пойманную рыбу, барахтавшуюся в воздухе над самой водой.

Боялся он только одного, что отец его где-то умер один.

О матери Ваня никогда не думал.

Он открывает кран – вода бросается на кожу, оглаживая ее, охлаждая и одновременно кусая, вспенивая боль.