Русалкины слёзы

Безбедно жил Евстигней, как сыр в масле катался, да только счастья у него не было – никак у них с женой не получалось детей на свет народить. Сиротку малолетнюю Онютку, что после поветрия без родителей осталась, они приютили и любили, как дочь родную, но сердце не обманешь – всё равно дитя чужое, как его ни люби.

Слух тогда прошёл, что в лесу близ деревни русалка объявилась. Разное говорили – кто девку простоволосую да нагую видел, кто старуху безобразную, кто и вовсе чудо несуразное, на человека не похожее.

Как бы оно на самом деле ни было, но зверь из лесу уходить стал. Всё меньше охотники приносили добычи, всё дальше им приходилось забираться в дебри лесные, чтобы хотя бы зайца раздобыть. Будто гнала русалка живность подальше от жилищ человеческих.

Ягод и грибов в тот год в лесу тоже не народилось – поганки одни с мухоморами да вороний глаз коврами вдоль тропинок. И трава на полянках лесных всё больше такая выросла, от которой у скотины домашней животы вздуваться начали.

Бесполезный стал лес и опасный. За хворостом и то в него ходить боялись, потому что змей в округе расплодилось бесчисленно. А вода родниковая болотом вонять стала.

Злился барин – на столе дичи поубавилось, крестьяне болеть начали, доход с деревни упал совсем, только расходов с каждым днём прибавлялось. И от скорняка проку не стало, поскольку добытые охотниками шкуры все в парше были, облезлые и к выделке непригодные.

– Ежели к весне ты для дочери моей шубу соболиную не предоставишь, продам тебя соседу за три монеты медные.

А жену твою с приёмышем в монастырь отправлю, – грозил барин Евстигнею, не желая мириться со свалившейся на деревню напастью.

За себя-то скорняк не переживал, его мастерство где угодно обеспечило бы ему кусок хлеба и доброе отношение, но с женой и Онюткой расставаться ему совсем не хотелось. Поразмыслил он немного, собрался и пошёл в лес русалку искать и милости у неё просить. Не богатства, не свободу для себя и близких вымолить хотел, а десяток соболей крупных с блестящей шёрсткой – шуба-то уж почти готова была, по подолу только отделку закончить оставалось.

Зима ранняя тогда случилась и суровая. Снег ещё в октябре повалил, а морозы такие стояли, какие и на Крещение не всегда бывают. Пробирается скорняк по сугробам, еле-еле снегоступы переставляет да от холода даже в овчинном тулупе так трясётся, что аж зубы клацают.

Шёл, шёл, пока не понял, что заблудился.