Сеанс мужского стриптиза

Сам Иван Сергеевич давно прошел стадию цветения и находился в той же поре, что и малосольный огурец: свежесть он безвозвратно утратил, но изо всех сил старался сохранять аппетитный вид и бодрый хруст.

Впрочем, в данный момент Иван Сергеевич издавал звуки в диапазоне от низкого утробного рычанья до раздраженного шипения со свистом, таким высоким, что становилось больно ушам. Охранник Степа, мимо которого пищащий, как сдуваемый воздушный шар, Суржиков прошагал в калитку, незаметно поморщился и потер ушные раковины.

Не обратив внимания на страдающего от акустического удара охранника, Иван Сергеевич вышел за ограду своего особняка, повернулся кругом и встал задом к деревенской улице, а передом к банкомату, аккуратно встроенному в кирпичный забор домовладения. Банкомат не сделал попытки избежать контакта, но Суржиков все-таки строго сказал ему – как корове, ожидающей утренней дойки:

– Стоять, Зорька! – и полез в карман за бумажником.

Карину, собравшуюся в очередной опустошительный набег на модные магазины, следовало наделить деньгами.

Кредитную карточку супруги банкир осмотрительно снабдил ограничением, но это не принесло ему спокойной жизни. Мотовка Карина умудрялась выбрать свой месячный запас пластиковых денег за день-другой, после чего начинала вымогать у мужа наличные. Иван Сергеевич оказывал во всех смыслах дорогой женушке ожесточенное сопротивление, но оно было бесполезно.

Впрочем, быстренько откупиться от красавицы толикой наличных было лучшим выходом из ситуации. В противном случае Ивану Сергеевичу пришлось бы лично сопровождать Карину в долгих странствиях по модным лавкам, играя лучшую мужскую роль второго плана – Бездонного Кошелька. Так бездарно убивать прекрасный субботний день и целую кучу денег Суржикову совсем не хотелось.

Бумажник из крокодиловой кожи, похожий на безо-бразно раскормленного детеныша аллигатора, вылез из кармана банкирских штанов неохотно. Ивана Сергеевича это ничуть не удивило, он хорошо знал злокозненный нрав собственного портмоне, которое всячески проявляло нежелание расставаться со своим содержимым: намертво сжимало кнопки, сцепляло молнии и клином растопыривалось внутри кармана.