Говорящие куклы

Мягкие матрасы ученикам не полагались, а потому спать на таких кроватях было сплошное мучение: голые доски покрыты лишь тонкой соломенной циновкой, а вместо подушек – гладкие вогнутые деревяшки. В храме Великой Богини считалось, что аскеза помогает служителям сосредоточиться на своем предназначении и не думать о мирских удовольствиях. И если прежде Шен-Ри не особенно замечал эти недостатки своего ложа, то после истории с тем пареньком сон его стал хрупок и тревожен. Когда заканчивались долгие изнуряющие тренировки, он не засыпал, как прежде, едва голова коснется деревянной подушки, а подолгу ворочался с боку на бок, думал о пустой кровати сбоку от себя и о срезанном клейме.

Пожалуй, именно в те ночи он неожиданно для себя понял, что должен не просто хорошо танцевать, но отдать танцу всю свою душу.

Прошло три года, прежде чем на пустой кровати снова появилась циновка.

У нового мальчика было странное имя. Даже не имя, а скорее прозвище – Хекки, Лисенок. В отличие от Шена, Хекки был обычным ребенком, вовсе не предназначенным в служение Великой Богине.

Пятилетнего Хекки отдали за мешок риса, курицу и бутылку сладкого сливового вина.

А также за обязательство посылать свой заработок в семью, как только его успехи станут достойны награды. Что ж, все правильно: к чему танцору из храма личные сбережения? Его душа и тело принадлежат Богине.

В первую ночь Хекки долго и безутешно плакал, уткнувшись носом в коленки. Шен ему не мешал – понимал, что любые утешения бесполезны, пока слезы рвутся наружу. Но едва всхлипы стали чуть тише, он бесшумно соскользнул со своей циновки и сел у кровати малыша.

– Когда облака заслоняют луну, кажется, что нет ничего, кроме темноты, – тихо сказал он. А потом, помолчав немного, добавил: – Я люблю лунный свет, он напоминает мне о доме… В моей комнате было большое окно. Иногда моя нянька, старая Куна, забывала плотно закрыть ставни, и тогда я подолгу смотрел на небо.

Хекки затих, только иногда прерывисто всхлипывал, как это бывает после долгого плача.

– А здесь луну закрывает стена, – вздохнул Шен-Ри и машинально убрал за ухо длинную прядь. За три года его волосы сильно отросли и уже спускались ниже пояса. Мастер Хо часто говорил, что укоротить такую красоту было бы преступлением. – Но я знаю, что она есть. Хоть и не вижу ее больше.