Амплуа убийцы. Следствие ведёт Рязанцева

– Серафима Андреевна, вам надо будет завтра с утра прийти к нам в отделение и написать заявление о том, что ваша дочь пропала. Тогда мы начнём её поиски.

– Завтра? Нет, нет. Я здесь не останусь. Мне страшно. Поеду домой, в Починки. А можно я заявление сейчас напишу, а вы сами его отнесёте? – Женщина умоляюще глядела на Лену, и сердце девушки дрогнуло.

– Хорошо. Пишите.

Глава третья

Дверь стремительно распахнулась. Первая мысль, которая возникла у Махоркина – «сквозняк», – но огненная голова в проёме заставила передумать – «обычный пожар», – он улыбнулся.

– Вот. – Лена положила на стол лист бумаги. При этом лицо её было таким серьёзным, что улыбка тут же сползла с довольной физиономии Махоркина.

– Что это? – спросил начальник, недоверчиво уставившись на сотрудницу.

– Что вы спрашиваете, Александр Васильевич? Вы прочтите.

Махоркин взял лист и пробежал по нему глазами.

– Фу! Ну вы меня напугали. Я уже было подумал, что вы заявление об увольнение принесли.

– Шутите опять.

– Так вы бы своё лицо видели. – Махоркин перечитал заявление.

– Откуда это у вас?

– Лебедева написала под мою диктовку вчера в доме своей дочери.

– Вы с ума сошли. Что вы там делали? Что, вообще, это значит? – Махоркин нахмурился.

– Должна же я была убедиться, что её дочери там нет.

– И вы решили, что можно сделать это вот так, без понятых и представителей органов правопорядка. А если бы там был труп? И где сейчас эта Лебедева… – Махоркин снова заглянул в заявление.

– Она уехала назад. Домой. В Починки. Вчера вечером.

– У меня нет слов. Кажется, вы нарушили все правила, какие можно было. Вернее, нельзя было. И что я теперь должен с этим делать?

– Понять и простить.

– Может ещё и наградить?

– Или уволить. Вы ведь всё равно уже к этой мысли привыкли.

– Могли хотя бы мне позвонить.

– Не могла. Вдруг вы душ принимаете? – саркастично произнесла Рязанцева.

– Причём тут душ? – не понял намёка Махоркин.

«Значит, не сказала», – с облегчением подумала Лена, у которой её неудачный вечерний визит к Махоркину несколько недель назад оставил неприятный осадок. В этом осадке было и разочарование, и обида, и унижение, и ещё что-то непонятное. И это непонятное саднило, вызывая где-то глубоко внутри тупую боль. Кто была эта высокая блондинка в белом махровом халате – Лена не знала, но то, каким взглядом кареглазая красавица её измерила – говорило о многом.