Авария Джорджа Гарриса (сборник)

 – Сердце чует, что освободят нас!

– Да, придет свобода! – вскричал Буйкис. – И мы снова станем людьми, которые могут делать все, что хотят. – Он взволнованно зашагал по подвалу. – Знаете, я начал перед самой войной такую важную работу!.. Интересно, удалось ли жене сохранить мои записи, библиотеку…

Беляев насмешливо посмотрел на него.

– Записи… библиотеку… Вы уверены, что ваша жена цела, а дом не сравнен с землей?

Буйкис схватился за сердце.

– Зачем болтаете? – угрюмо сказал Джавадов. – Старика расстроили.

– Оставьте меня в покое! – вспыхнул Беляев.

– Это вы никому не даете покоя! Мужчиной надо быть. Стыдно!

Беляев поднялся, хотел что-то сказать, но не смог и тяжело рухнул на место, Буйкис подвел его к нарам и уложил.

– Бедняга, – сказал он. – Ему совсем плохо. Не понимает, что говорит.

– Не понимает? – нахмурил брови Джавадов. – Очень хорошо все понимает!

– Вы несправедливы, сержант… Разве он виноват?.. А вам, мой друг, советую крепко держать себя в руках.

Буйкис не договорил, махнул рукой и пошел укладываться. За ним двинулся Кент.

Прошло полчаса. Все спали, и только Джавадов сидел у стола, подперев руками голову. Пономаренко открыл глаза. Ему было лучше, и Джавадов просиял. Но вот он нахмурился и, оглядев лежащих на нарах товарищей, тревожно сказал:

– Расклеиваться стал народ… Я сам сейчас с Беляевым ругался. Товарищ капитан, нас, коммунистов, трое. Может быть, поговорим немного, а?

– Поговорим, – кивнул Пономаренко.

На нарах тяжело завозился Кент, простонал Беляев. Пономаренко оглядел их, вздохнул.

– Думаю, – сказал он, – что наша главная задача – это сохранить людей.

Джавадов и Островерхий кивнули.

– Значит, – продолжал Пономаренко, – будем беречь их, сколько хватит сил… Принеси-ка воду, Остап Афанасьевич.

Островерхий направился к нарам и вернулся, бережно неся консервную банку.

– У тебя была вода? – прошептал Джавадов, заглянув в банку.

– Была… Четвертый день берегу.

Прошел к нарам и Пономаренко. Он вытащил откуда-то стеклянную банку, в которой на четверть было воды. Слив в нее порцию Островерхого, капитан прикинул: воды набралось около стакана.

– Будем считать, – сказал пилот, – что это наши взносы в пользу слабых.

Джавадов стоял, стиснув перед грудью кулаки.