Пятьдесят свиданий с врагом

Все эти люди представлялись злобными и высокомерными, и пусть она их никогда не встречала, но добрых слов в их адрес точно не слышала.

Узнав, что уедет из Штатов, Джун испытала облегчение. Было больно смотреть по сторонам. Казалось, люди тычут в нее пальцем и шепчутся за спиной: «Смотри, это же Джун Эвери. Дочка стервы Анджелы и бедняги Ллойда. Кто же мог подумать…»

Действительно, кто мог подумать, что вечные скандалы между родителями выльются в трагедию и мама застрелит отца из его же пистолета именно в тот момент, когда Джун возвращалась домой из школы.

С того дня лицо матери будто стерлось из памяти, Джун не хотела о ней помнить. Не собиралась навещать в тюрьме. Не собиралась думать о ней. Жалеть. Все. Нет ее. Пусто. Вместо имени – туманное прозвище, как в «Гарри Поттере»: Та-кого-нельзя-называть.

Глупая, глупая Джун. Тогда она не понимала, что себе же делала хуже. Стыдилась матери, а потом стыдилась того, что было стыдно. Это многоэтажное чувство вины разрушало ее, уничтожая самооценку… Нет-нет, она давно перестала терзаться, но в те времена ей казалось, что наступил конец света.

Конечно же, сочувствующих после трагедии было больше, чем тех, кто записал Джун в список ненадежных личностей. Дочь убийцы. Да, люди шептались – но многие жалели, а не обвиняли во всех грехах. Но тем летом ей было плохо, и мир казался плохим, поэтому она отделила себя от него. Так появилась Джун Эвери, гордая воительница, одна против враждебного мира.

Фрэнк быстро оформил документы, и в жаркий летний день социальный работник доставил ее из Штатов в огромное шотландское поместье, которое поразило девочку, привыкшую к довольно стремному городскому пейзажу на окраине Лос-Анджелеса.

Когда она сидела на диване и ждала прибытия Фрэнка, то настраивала себя на худшее. Сердце ухало в груди, папина рубашка не выдерживала напора взбесившихся гормонов.

– Мисс Джун, они приехали, – объявил Генри, и через пару минут послышались мужские голоса.

Она поднялась, потирая ладони о джинсы.

В комнате появились Фрэнк и его единственный сын, Тони, который был на год старше самой Джун.

– Привет, – дружелюбно поздоровался опекун и взмахнул упаковкой из шести жестяных банок. – Я тебе колы привез, подумал, вдруг захочешь.

И улыбка такая искренняя, добрая. И свет в карем взгляде. Никакого снобизма, скованности в движениях… У Джун слезы навернулись на глаза.