Вероломство, любовь и гнев. Детективно-приключенческий роман

– Успеем, – теряя дар речи от собранной суммы, чтобы не бедствовать в следственном изоляторе, а получать тридцать три удовольствия и всласть покуражиться «за безответственное поведение в городе», как им не раз говорили сотрудники милиции после первого трёхгодичного пребывания в колонии-поселении.

– Налей и мне в бадью, – придвигая кружку, промямлил Цезарь, привыкший, чтобы за ним ухаживали. – Белинского не хватает, – вяло продолжил подельник как-то съёжившись от негодования, что Костыль успел съесть, лежавший посередине стола, кусок белого хлеба, не поделившись с ним долей.

– На-а-а, – протянул остаток Костыль, доставая с полки, спрятанный им кусок пирога с капустой, украденный по дороге.

– Балабас, ты, – криво улыбаясь, признался Цезарь, называя подельника, за предоставленный ему кусок хлеба, – головой – самым важным, по его уголовному мнению, словом.

– А ты – балагасовый балабан, – наевшись до отвала, переходя на блатной жаргон, умиляясь затеянной игрой слов, рыгая, изрёк Костыль самодовольно, делая нешуточный комплимент двойнику, нарекая его сахарным шутником, ни сколько не соответствующей кличкой для долговязого, лысеющего уголовника, чтобы потянуть время, дожидаясь пока появиться Пономарь – полноправный хозяин квартиры.

– Мы же не воры, а арапы или бакланы, – путаясь в определении «ремесла» с мизерной каплей философии, парировал Цезарь, соглашаясь, что они прирождённые аферисты, обманщики, неопытные воры, хулиганы и мелкие спекулянты, не принимая во внимание убийства честных граждан, висевшие на них обоих.

– Вот свалится Пономарь к нам с абастой, берем агрегат и с ланцами на байдан, а он пусть догоняет, – заметив из окна, как Пономарь ленивой походкой, поднимая пыль во дворе, приближается к входной двери, скупясь на разговорную речь, сказал Костыль, называя на блатном жаргоне: абастой – пистолет, агрегатом – машину,  ланцами – одежду, байданом – вокзал.

– Наконец, дождались, – склоняя на все лады милицию, замешкались и заметались по комнате оба грабителя, при появлении в двери Пономаря, хватая из большого мешка ещё одну икону, складывая две иконы в большую коричневую сумку из искусственной кожи, служащую чемоданом, переодеваясь в старые джинсы и меняясь майками, как они всегда делали перед отъездом.

– Пришла разнарядка в отдел с вашим и моим лицом для поиска, но я опередил. Выкинул эти рисунки, – похвалился Пономарь, что успел уничтожить присланные словесные портреты опасных преступников.