Святилище любви

Они скоро отрастут, моя дивная, чудесная Никарета! Ты будешь танцевать для меня, покрытая лишь этими солнечными волнами! И всякий, кто увидит твои волосы, увидит твое лицо и тело, будет завидовать мне, обладателю этой красоты! И как же буду я счастлив, что владею тобой не как рабыней, а как свободной женщиной! Я отпускаю тебя на волю, и мне все равно, что скажет моя жена!

Чей это голос воскрес в памяти? Мужчину звали Харизий… И еще была женщина, какая-то ужасная женщина по имени Зенэйс, грозная и неумолимая госпожа, столь грозная и неумолимая, словно бы и впрямь обязанная своим происхождением Зевсу…[4 - Зенэйс – «порожденная Зевсом» (греч.

Нет! Это была самая прекрасная, самая высокочтимая женщина на свете! И, конечно, конечно, она была создана самим Зевсом в миг его наилучшего расположения духа. Разве иначе появилось бы на свет столь совершенное существо?! Жалкая рабыня Никарета не стоила того, чтобы целовать прах под ее сандалиями с лазурными пряжками!

…Почему кажется, что Никарета сама украсила ее сандалии этими красивыми пряжками? Правда, Зенэйс осталась недовольна ее рукоделием и высекла Никарету, крича, что отдаст эти сандалии скотнице, которая ухаживает за свиньями: они, мол, достойны лишь того, чтобы утонуть в вонючем навозе… Однако странно, что в тот последний день, когда Зенэйс объяснила Никарете, что она до безумия влюблена в Янниса и теперь всюду должна следовать за ним, ноги госпожи были обуты в те самые сандалии…

Ах нет, Никарета ничего не может вспомнить и не хочет, не хочет, потому что от воспоминаний болит голова – так болит, что кажется, будто она раскалывается напополам! Одна её часть принадлежит какому-то прошлому, в котором остались Зенэйс и Харизий.

…Как хорошо, что Никарета была рабыней. Как хорошо, что у нее острижены волосы! Это ей поможет попасть на галеру!

Никарета потянула из груды мешков один, но даже сдвинуть его с места не смогла.

– Что делаешь, юнец? – послышался рядом грубый насмешливый голос. – Выбираешь, что полегче нести? Нет уж, коли встал в круг, придется плясать!

А потом на спину Никарете взвалили такой мешок, что у нее сразу подогнулись ноги.

– Ничего, ничего, все мы так начинали! – захохотал тот же голос.