Мне нельзя тебя любить, оборотень

О таком разве расскажешь нетронутой душе, которая и зла-то не видит вокруг себя, всех хорошими считает?

У нее в голове не уместится, что кто-то может пользоваться другими, будто игрушками, не допуская и мысли, что у них имеются чувства, желания, самоуважение. Сильвия и Алану считает достойной прощения, и Лавию, и остальных. Могла бы, наверное, всех спасла бы. Вот только спасать их пришлось бы от самих себя.

Я сидел рядом, грелся о ее невинность, а думать мог только о том, что в свете ее чистых глаз сам себе кажусь перемазанным в грязи.

А так хотелось бы счесть себя достойным этой неземной красоты! Укрыть ее от всех бед, защитить, никому не позволять даже думать о том, чтобы причинить ей боль!

Пока эта буря металась в моей душе, безжалостно выкручивая все чувства вдоль и поперек, Сильвия поднялась. Оторопел, глядя на нее снизу вверх, и ляпнул, не глядя:

– Уже уходите?

– Пора мне, – ответила, но заалевшие щечки рассказали правду – сам спугнул, смутил, взбаламутил эту невинность.

И это оборотень, которому молва давно навесила ярлык дамского угодника! Идиот!

– Позволите проводить? – встал и сделал шаг к ней.

– Н-не надо, – отступила тут же.

Волосы, подхваченные ветром, запутались в низко опущенной ветви дуба.

– Ой, – дернулась назад, но раскидистый зеленый великан и не думал отпускать.

Даже ему Сильвия приглянулась.

– Обождите, помогу. – Осторожно отнял у дуба добычу.

– Спасибо, Себастьян, – улыбнулась напоследок и зашагала к поселению.

А я остался смотреть на пару сияющих длинных волосков, которые развевались на ветру, сияя куда ярче, чем золотое руно из греческого мифа.

Что хотите делайте, не удержусь! Глянул по сторонам, не видит ли кто, бережно снял их с ветки. Да простит меня могучий старик-дуб за эту кражу. Настоящая драгоценность! А кто я такой, чтобы ею владеть? Обычный оборотень, бедняк без гроша в кармане, у которого есть только руки-ноги, да самомнение. И еще член, который по нраву Лавии. Не моими лапами чудеса хватать!

Скривился и отпустил волосинки сияющие, отдал ветру, что бережно подхватил их и понес прочь.

Все дальше и дальше от меня. Что же я творю?! Погнался вдогонку, упал, запнувшись о камень, схватился за воздух, поднялся, ругаясь, снова помчался и лишь в последний момент, когда сияющие волосинки заскользили над водной гладью, будто солнечные зайчики, успел их поймать.

Выбрался на берег, смеясь в голос. Увидит кто, решит, что Себастьян сдурел.