Лялька. По волчьим законам

Вспоминаю про свою сумку с телефоном, спрятанную под кроватью, но этот монстр привязал меня к батарее, и, как я ни стараюсь стащить ремень, ничего не получается.

– Ну давай… давай же!

Дергаю рукой, но нет, ремень слишком затянут, мне не выбраться. На второй руке повязка немного пропитывается кровью, но пятно не становится больше. Шах крепко перевязал мне запястье, так что от потери крови я точно не умру.

Пол холодный, я совсем голая, поэтому, чтобы окончательно не простыть, поворачиваюсь и сажусь на согнутые ноги.

Обхватив себя руками, проваливаюсь в дремоту, сидя прямо так, на полу. Мне ничего не снится. Мне давно уже ничего не снится.

Просыпаюсь от каких-то голосов за дверью. За окном светло, настало утро, и я все еще живая. Никто не пришел ко мне, никакой мужчина больше меня не коснулся, хотя я была уверена, что они придут, Змей же говорил ждать… ждать их. Тогда почему они не пришли? Не знаю.

Вздрагиваю, когда отворяется дверь.

Влада заходит с какой-то коробкой в руках.

– О боже, девочка!

Она останавливается рядом, смотря на меня. Я же вжимаюсь в стену, стараясь прикрыться руками.

– Сказала бы правду! Шах убьет тебя, совсем глупая, что ли?! Иди сюда.

Влада развязывает ремень, и наконец я прижимаю онемевшую руку к себе. На запястье остался синеватый след от грубой кожи.

– Пусть… Пусть убьет, – шепчу. Губы потрескались. Я не пила ничего почти сутки.

– Ой, дура ты! Держи.

Дает мне одеяло, в которое я заворачивать до ушей.

– Так, давай посмотрю тебя. Что с рукой?

– Ничего. Не трогайте!

– Ты мне тут не возражай, не то скажу, что упиралась, так Шах быстро пацанов позовет, чтоб усмирили, поняла?

– Да. Не надо… не зовите. Я просто порезалась.

Осторожно протягиваю ей руку, показывая запястье, обильно перемотанное кусками простыни.

Эта женщина лишь головой качает, поджимая губы, а после помогает мне подняться.

– Хватайся за меня.

Доводит до кровати, я сажусь на самый край.

Влада разматывает мои повязки, и мы обе видим жуткие порезы на запястье. Красные вздувшиеся раны. Одна глубокая, три поменьше. Я даже не помню, как наносила их, была словно в каком-то диком тумане, из которого меня выдернул Шах.

– Так, эти царапины обработаю, но вот это, – показывает на самый большой кривой порез, – плохая рана, глубокая. Не заживет она сама! Врача бы сюда.

– Заживет. Время надо. На мне все заживает.