Игра. «Не спеши узнать чужие секреты…»

Мне хотелось сказать, что увязла в них по уши, и сама была соучастницей многих преступления, но говорить это было не разумно, и я промолчала.

– Мы все часто неправильно понимаем картину происходящего. Взять, например, дом, в котором я живу. Один несчастный случай, или просто обыденная смерть, которая могла произойти в любом другом месте, а люди уже начинают говорить об этом. История следует от одного к другому, обрастает подробностями, и вот уже дом считается проклятым.

Он улыбнулся.

– В Венеции много говорят.

– Думаете? – улыбнулась я.

– Несомненно.

– Лучше пусть я буду музой. Это – более поэтично, – пошутила я.

Он тоже заулыбался, и опять хищная улыбка заиграла на его загорелом лице.

– И это возможно. Ты похожа на ангела, завораживаешь красотой, – он впивался своими глазами в отражение в воде и говорил без тени фальши.

Я перевела взгляд на окружающее вокруг.

– Вы здесь известны?

– Это в порядке вещей, – пожал он плечами. – Меня даже в газете печатают время от времени на страницах светской хроники.

– Правда? – улыбнулась я нисколько не заинтересованная.

Он кивнул в подтверждение.

– Имеете определенный вес?

– Не то чтобы… Скорее, стою особняком, – усмехнулся Леонардо.

– У Вас много друзей здесь? – просто так спросила я.

– Нет, я по натуре затворник, мало с кем общаюсь. Ванда – это моя семья, а все остальные, просто знакомые, отношениями с которыми я мало дорожу. Ты, наверное, меня понимаешь. После смерти мужа, – тише добавил он, – ты тоже захотела уехать подальше от всего.

– Но Вы не уехали.

– Я сменил пристанище. Сначала слонялся по Италии, потом работал во Франции. Я в Венеции поселился снова спустя пять лет после ее смерти. – тихо произнес Леонардо, погрузившись в воспоминания.

– Как ее звали?

– Анна, – тихо ответил голос, в котором звучали ноты горечи и тоски.

– Ванда сказала, что она была очень красивая женщина, и вы ее часто рисовали.

– Да, – он помолчал, погрузившись в свои мысли. – У нее были восхитительные волосы. При определенном свете они всегда отливали красным. При дневном свете они полыхали медью, при огне свечей – кроваво красным, при свете луны они становились темными как гранат.