Дремучее сердце

Буквы, до этого уже совсем расплющенные о запотевшее стекло, с облегчением россыпью вывались наружу прямо с подоконника. А часть – со скоростью света – улетели удовлетворять своё любопытство. А что же делает ночью филин? Правда ли летучие мыши – такие страшные? И как распускается беладонна?

– Ну, и сколько можно бежать от букв? – Полная луна как будто, так и ждала её.

– Да-да, давай теперь еще и ты начни разговаривать со мной. – Простынь с кровати, не сопротивляясь, мягко обняла Альбинину спину, подмышки и грудь.

– Уже начала. – Улыбаясь, как будто в трубу, вторила Луна.

– Феерично. Теперь в этой деревне не останется ни одного предмета или чего угодно, которые бы ни разговаривали со мной.

– Так и будет. Ты пиши. А я на тебя посмотрю. – Пятна на Луне потемнели и сместились, превращаясь в подобие нечетких овальных глаз.

Лист, загодя вставленный в печатную машинку, еще месяц назад, тревожно колыхнулся. Холодный мартовский ветер, ворвавшись в окно вместе с вернувшейся от белладонны фантазией, принёс зелёного носорога, аккуратно посадив его на клавишу с буквой «н».

Рождалась история. Альбина, проявляя последние капли бдительности перед спуском с водопада в пучину, успела завести будильник.

Утром пришло самое страшное похмелье в её жизни. Всю ночь стучала по клавишам. Всю ночь, ссорясь, топча друг друга, ругаясь за очередность, к ней шли, бежали, и летели весенние капли, которые хотели поскорей выгнать снег из мартовского леса, вечно голодные бобры, объявившие зайцам войну за съеденные морковки, серые тучи, решившие навсегда вытеснить белые облака с небосвода.

Заснула, уронив голову на стол, уже с рассветом.

Треск будильника вернул в холод, мрак и скрипящие половицы. Голову разламывало. Вместе с болью и тошнотой само собой пришло решение: «Больше к нему не пойду. Ни за что».

Уроки начинались через час. Шум воды в чайнике вызывал зубную боль, а хлеб оказался засохшим и замороженным от распахнутого всю ночь окна. Опаздывая и накидывая уже на бегу пальто, вдруг сморщилась.

Противно. Как же противно его теперь надевать. Пальто, отобравшее последнюю надежду на признание её как женщины. Пальто, превратившее её упругое тело в бесформенную массу в его глазах. Или не только пальто.

Уже перед дверью в школу вдруг пришла мысль.

«Сказки. А ведь теперь они у меня есть. И если я, сегодня или завтра, их просмотрю отправлю почтой редактору – может, у меня будет шанс вновь вести колонку? И меня опять возьмут на работу? И я уеду отсюда.