Два Хранителя

Отсюда открывался вид, хоть и скудный, но все же красивый. Ничто так не украшает огонь как темнота. И чем непроглядней тьма, тем ярче кажется в ней пламя… Наверное, в таком незавидном положении стоило бы испугаться, но я по-прежнему пребывала в раздумьях.

Внизу, у подножия этой древней сторожевой башни, вполне себе жизнерадостно плясал огонь. Хоть немного отпугивал часть местного бестиария. Они ведь и к свету-то не привыкли. Вроде как в Арцахесе всегда царила ночь. По крайней мере, те несколько часов, что я уже здесь находилась, небо ни разу не озарялось подобием рассвета.

– Знаешь, что не устает меня в тебе удивлять? Отсутствие логики. – Руслан облокотился о каменный парапет и задумчиво смотрел на бушующее у подножия башни пламя.

Я ничего не ответила. Первая злость на Полянского уже прошла, и вновь вернувшееся мрачное уныние не особо понукало вступать в очередные препирательства. Так что я молча продолжала любоваться собственноручно устроенным пожаром.

– Нет, ты мне все-таки скажи, ты и вправду думаешь, что смерть – это замечательный выход? – не отставал Руслан.

Удивительно, но в его голосе даже насмешливости не сквозило. Только серьезность и искреннее недоумение.

– Тебе не понять, – буркнула я, по-прежнему на него не глядя.

– Чего не понять? Любви этой? Да, ты права, такой идиотизм у меня действительно в голове не укладывается.

– Слушай, оставь меня в покое, а? – Вновь начало закипать раздражение. – Меньше всего на свете я сейчас нуждаюсь в твоих ехидных комментариях. Чего ты вообще сюда притащился? За талисманом, небось? Только не надо сейчас заливать, что ты благородно примчался меня спасать, ни в жизнь не поверю.

Руслан усмехнулся, покачал головой.

– Потому что я – негодяй и подлец?

– Потому что я никому на свете не нужна, – мрачно ответила я.

– О, мой бедный мозг… – трагично изрек Руслан, только что за голову не схватился. – Карин, хочется тебе умирать из-за какой-то там несчастной любви, то умирай на здоровье. Но давай уж без такого предсмертного бреда.

Я ничего не ответила. Теперь к острой жалости к самой себе и злости на столь опрометчивую глупость примешалась и жгучая обида.