Кремлевская жена

Конечно, одного удара коленом по печени или в область матки было бы достаточно, чтобы отключить эту стерву, но при всей моей милицейской выучке я не могла на это пойти – эта сука была беременна, ее круглый живот выпирал из нее, как спелый арбуз. И при этой шести– или даже семимесячной беременности эта стерва была пьяна, сивуха так и разила из ее рта, и еще к этому запаху примешивался какой-то странно-знакомый запах спермы, как в первые минуты после полового акта. «Но ведь Васька уже полгода в Афганистане, – подумала я.

И вдруг до меня дошло: – Черт возьми, эта Катюха спит со своим свекром!»

Впрочем, все эти мысли были где-то на окраине сознания или, возможно, оформились словами значительно позже, а в эти секунды я только каталась с Катюхой по пыльному двору, дышала ее дыханием, потным запахом сивухи и спермы и с трудом удержала свое колено от рефлекторного движения садануть Катюху под ее круглое брюхо…

Наконец, вывернувшись из-под этой туши, я оседлала ее спину, а руку с топором дернула на себя болевым приемом.

Катюха задохнулась от боли, даже не вскрикнула, а только захрипела, но топор все не выпускала, сука. Ее платье задралось, заголив голую без трусов задницу… А радио в беседке продолжало вещать по-украински:

«– В понедельник, 5 сентября, в Ереване, на центральной площади, состоялся стотысячный митинг ереванцев, требовавших присоединения Нагорного Карабаха к Армении. Собравшиеся несли национальные армянские флаги и скандировали: „Карабах“ и „Независимость“…

Но уже не Катька и, конечно, не «голос из-за бугра» занимали сейчас мое внимание, а этот божий одуванчик Гринько.

Под хрипы эфира и мягкий баритон зарубежного диктора старик подкрадывался ко мне с тыла и своей единственной рукой заносил надо мной тяжелую чугунную сковороду. Я резко вскинула к нему лицо, понимая, что, если я уклонюсь сейчас от удара, Катюха вырвется из-под меня.

Старик наткнулся на мой взгляд, как натыкаются на кобру. И – замер. И – это был миг, который решал все.

– Я сломаю ей руку, – сказала я спокойно, зная, что успею это сделать, даже если он опустит мне на голову эту сковороду.

Наверное, именно то, что у него не было одной руки и он знал, что это такое – жить без руки, удержало его. Я увидела по его глазам, что он струсил…

– Отпусти топор, дура, ведь руку сломаю! – сказала я Катюхе и в запарке нажала чуть сильнее, чем хотела – так, что раздался сухой треск сухожилий.

– А-а-а! – завопила она.