Малиновый звон

Чем мне нравятся «жёлтые» журналисты, так это тем, что они всё понимают с полуслова. Якин торжественно махнул рукой и побежал звонить знакомым, по пути пропуская утренние стопочки. Мы с негром пошли в зрительный зал.

Там всё утонуло в дорогом малиновом бархате – кресла, полы, шторы. Материал хорошо глушил звук и если тебе, читатель, вдруг захочется во всю глотку возвестить миру, что жизнь прекрасна, ты услышишь свои слова, словно они отразились от крышки гроба.

Мягкий свет огромной люстры с золотыми цацками таинственно ниспадал нам на макушку и заставлял задуматься о главном.

Заскрипели кулисы. Раздвинулся тяжёлый занавес и сцена, уставленная декорациями от «Ромео и Джульетты», выплыла перед нами в матовом свете софит, палитра которых эволюционно переходила от светло-зелёного, до ультрафиолета. На улицах воспетой Вероны царило приятное оживление. Полуобнаженные красавицы элегантно накрывали стол.

Я не первый раз пирую на сцене, но Зуаб, по-видимому, был в растерянности и, словно лошадь, вертикально качал головой.

– Ибана рот…

Ай да Шац, ай да сукин сын! Чуть в глубине кулис божественно пиликал скрипичный квартет. Что-то там из Брамса или хуй его знает из кого. Но мелодия вставляла – как вторая затяжка афганских «шишек».

Якин был уже на сцене и подавал какие-то морские знаки.

– Прошу к нашему шалашу, – пел маститый журналист, начисто забыв про международные конфликты и жену.

– Ты старайся держать себя в руках, – предупредил я его.

– Не еби мне мозги, Беспяткин, – куртуазно обломил он меня. – Я знаю, что делаю. Твой негр нам сегодня ещё послужит. Грохотов звонил и просил без него не начинать, он мэра везёт.

– Нахуй нам эти величества?

– Его просто некуда деть.

– А платить за него Пушкины будут?

– Я заплатить! – вдруг встрял Зуаб. – Не ссорьтесь, люди.

Да, видать его сильно нахлобучило. Ну и чёрт с ним! Моё дело предложить и предупредить. И вообще, мне уже давно пора выпить. Да и негру тоже. Всё, что Шац послал к нашей трапезе, заставило меня процитировать меня.

Тут такое началось!

Мигом все перееблось.

Но к обеду обернулись —

Стол стоял, и ножки гнулись.