Абсолютное зло

Николай пнул ее в бок:

– Тебя для чего тут оставили, свинина!

Джейна блаженно улыбнулась.

– Дерите меня,– промурлыкала она хрипло.– Дерите меня во все щели!

Кнут-удавка, с которым Николай никогда не расставался, свистнул в воздухе и хлестнул по дряблой ляжке.

Джейна пискнула, перевернулась на четвереньки и поползла к Николаю. Тот пнул ее, и толстуха опрокинулась навзничь.

– Я блядская ведьма! – заверещала она.– Я всех урою! Всех! Дерите меня! Во все щели!

Не обращая на нее внимания, Николай подхватил Светку, легко поднял (весу в ней сейчас было – чуть больше сорока кило) и поставил раком на диван.

Подползла Джейна. Николай отпихнул ее ногой, скинул брюки и, оглаживая фаллос испачканными черным пальцами, принялся читать выворотные молитвы.

Джейна опять подползла, и он опять ее отпихнул.

Тощие Светкины бедра пошли пупырышками гусиной кожи.

Николай взял черную сальную свечку и ввернул ей в анус.

– Аве Сатанас! – торжественно произнес он и приступил к соитию.

Подползшая Джейна тыкалась ему в ноги, пыталась лизнуть.

Светка дергалась в такт ударам. Она уже и не помнила, что чувствовала когда-то во время секса. Только саднящая боль в поцарапанных коленках и тупая – в прямой кишке.

Николай кончил, извлек – и Джейна тут же всосала его орган мокрым ртом, пыхтя и причмокивая.

Светка стояла на четвереньках, ожидая команды.

– Ляг,– разрешил Николай.

Светка повалилась набок, попыталась достать свечку, но пальцы скользили.

– Давай помогу,– сказал Николай.– Перевернись.

Светка легла на спину, задрала ноги. Николай выдернул свечку. Джейна висела на нем, присосавшись, как кенгуренок – к материнской сиське. Николай потрепал ее по спутанным волосам: поощрил.

Светка смотрела на них и думала:

«Наверно, я сошла с ума».

Думать было трудно, но можно. Это потому, что Джейна сожрала ее таблетки. А вечером придет Славка и будет ее мучить.

Джейна отлипла от Николаева органа, зачмокала черными от краски губами.

– А Светка, дура, залетела! – сообщила она.

И гаденько захихикала.

Глава девятнадцатая

В кабинете Логутенкова наличествовало два стула. Третий вчера развалился от старости. Посему Жаров, как младший, расположился на подоконнике, от которого, впрочем, до стола в прямом смысле – рукой подать.