Вороний закат

Потревоженный «сосун» попытался заползти под одеяло, раззявил пасть и пронзительно заверещал. Я аккуратно взял его за шею. Тварюги были хоть и мелкими, но кусачими.

– Погляди-ка, что здесь.

Обнявший пиво Тнота безразлично смотрел на барахтающуюся мерзость.

– Извини, будет больно, – предупредил я.

Положил «сосуна» на пол, прижал сапогом и надавил на тварюгу всем весом. Хрустнуло – расплющилась грудная клетка, размозжился крошечный череп. «Сосун» предсмертно завизжал. Я топнул изо всех сил раз, другой.

Тнота еще пару секунд безучастно глядел на меня, а потом на него накатило. Вся жизнь, которую оттянул «сосун», волной хлынула назад. Тнота задергался в кресле.

«Сосуны» питались, главным образом, человеческой волей и силой, со временем принимали обличье жертвы, и чем дальше, тем было хуже. Они росли. Я слышал, что в одной тюрьме тварь превратилась в полное подобие человека, хотя обычно их находят и убивают задолго до того.

Тнота, словно вытащенный из воды, судорожно вдохнул. Согнулся пополам, будто от хорошего тычка в живот. Я спокойно ждал, пока бедняга придет в себя, изображал невозмутимость, но на самом деле очень злился. Я же верил Тноте, полагался на него. Он мог бы и сообразить. Учили же, что искать и чего бояться.

– О мать моя, ох ети меня, Рихальт, у нас проблемы!

– Наши проблемы – вот эта дрянь на полу, – заметил я.

– Да не она!

Тнота быстро дышал, как если бы целый год задыхался и только сейчас понял, насколько ему не хватало воздуха. Он моргал, пытался сосредоточиться.

– Гиральт! Его куда-то забрали. С юга явился жуткий ублюдок, искал тебя.

– Меня?

– Ну да. Он притащился с этой тварью и сказал, что, если я хоть пальцем ее трону, мне принесут глаза Гиральта.

Тнота умолк, тряхнул головой, шлепнул себя ладонью по виску, словно хотел выбить из памяти боль.

– Рихальт, тебе надо сматываться. Тот мальчишка приходит каждый день проверять, не здесь ли ты.

Колесики в моем мозгу повернулись и щелкнули.

– А ты должен был задержать меня до их прихода?

Тнота промолчал, но я прочел в его глазах и страх за любимого, и отвращение к себе за предательство друга. Хотя Тноту винить не имело смысла. «Сосун» вытянул из него всю волю к сопротивлению. Я растер подошвой последние ошметки гнусной твари.

– Прости.